Гизум Герко – Без Неба 1: Два Болта (страница 7)

Решимость.

Я должен узнать. Узнать, что на самом деле произошло здесь. Что искал Марк? Почему Векс так спешил с этой заменой? Что это за кристалл?

Я должен узнать правду.

Ради Марка, Сарры и ради себя.

Половинка кристалла лежала во внутреннем кармане — легкая, почти невесомая. Но я чувствовал ее сквозь робу, как раскаленный уголек. Люди Векса все еще перебирали обломки, кусок за куском. Что бы они ни искали — я почти не сомневался: оно уже нашлось. У меня.

Глава 3. Похороны Марка

На Дне не устраивают пышных проводов.

Смерть здесь — обыденность, такая же часть пейзажа, как ржавчина на стенах или вечная полутьма.

Марка хоронили в одном из неиспользуемых технических отсеков на среднем уровне — небольшом, гулком помещении с голыми металлическими стенами, пропахшем пылью и забвением.

Тело, завернутое в грубую мешковину, лежало на импровизированном постаменте из сваренных ящиков. Простых и грубых, как вся наша жизнь.

Хоронить на Дне некуда. Земли здесь нет — под ногами палуба, под палубой ил, а в иле места не выпросишь. Поэтому Дно отдает своих мертвых воде. В дальней стене отсека темнел утилизационный шлюз — обычный грузовой лоток, каким сбрасывают за Купол отработанный шлам. Для живых — мусорный желоб. Для мертвых — последняя дверь. Старики называли это «отдать Глотке»: где-то там, внизу, глубже всех шахт, Дно глотает все, что ему приносят, и ничего не возвращает.

Но прежде чем тело уйдет в лоток, положено закрыть счета. Так здесь заведено: умерший не может уйти должником. Все, что он нажил — каждая вещь, каждая железка, — должно быть передано из рук в руки, вслух, при людях. «Последняя сделка», говорили старики. Вещь, не отданную в руки, Дно считает украденной. А за украденным оно приходит.

Я не верил в это. Почти никто уже не верил. Но никто и не проверял.

Люди подходили к постаменту по одному. Без слов — слова на Дне дороги, как все остальное. Подошедший клал ладонь на мешковину — на секунду, две, — и отходил, уступая место следующему. Ладонь на сверток: я здесь, я видел, я запомнил. Шахтерские ладони, широкие и сбитые; сухие ладони стариков; маленькая ладошка Лины Колт, которую Генри приподнял, чтобы она дотянулась. Очередь двигалась медленно и тихо, как все очереди Дна, только в конце этой не выдавали ничего, кроме права попрощаться.

Я тоже положил руку. Мешковина была шершавой и холодной, и под ней не было ничего, что напоминало бы Марка — вчерашнего, живого, приплясывающего от нетерпения. «Ты только никуда не уходи, ладно?» Я не ушел, Марк. Это ты ушел.

Собралось немного народу — человек двадцать, не больше. Жители «Тихой Гавани», те, кто знал семью Лоусонов, или просто пришел из глухого, подсознательного страха перед бездной, которая только что забрала одного из них. Стояли молча, потупив взгляды. В тусклом свете аварийных ламп их лица казались высеченными из серого камня. Слышно было только тихое гудение вентиляции где‑то вверху да редкое покашливание.

Сарра стояла рядом со мной, маленькая, хрупкая фигурка в своем вечном рабочем комбинезоне.

Она не плакала. Слезы, кажется, кончились еще вчера, у завала. Теперь она просто смотрела на сверток перед собой пустыми, выжженными горем зелеными глазами.

Я держал ее за руку, чувствуя, как мелко дрожат ее пальцы. Моя собственная скорбь была глухой, тяжелой, перемешанной с ледяной яростью, которая с вчерашнего дня не отпускала ни на секунду.

Грета стояла чуть поодаль, скрестив на груди руки — одну живую, другую механическую. Ее морщинистое лицо было непроницаемо, как всегда. Старуха видела на своем веку слишком много смертей, чтобы поддаваться эмоциям.

Рядом топтался старик Мэл, что‑то неразборчиво бормоча себе под нос — то ли молитву, то ли очередное свое пророчество о голосах из глубин.

Старик Эзра, на удивление трезвый, скорбно качал головой, источая привычный букет перегара и затхлости.

Семья Колтов — Генри, Майло и маленькая Лина — жались друг к другу, их лица выражали искреннюю скорбь.

А еще там были они.

Орлан и Рикс. Люди Векса.

Стояли у входа, чуть поодаль от остальных, с каменными лицами. Не охраняли. Не скорбели. Просто наблюдали. Их присутствие здесь, на этих скорбных проводах, казалось фальшивым, неуместным.

Я поймал взгляд Орлана — тяжелый, холодный, без тени сочувствия. Он смотрел не на тело Марка, а на нас, на Сарру, на меня. Будто проверял реакцию, оценивал, не скажем ли мы чего лишнего. В этом взгляде не было горя. Была настороженность. И что‑то еще… Похожее на плохо скрытое удовлетворение? Или мне показалось?

Нет, не показалось.

Они не скорбели. Они проверяли, закрыта ли тема. Убеждались, что никто не будет копать глубже.

Когда я проходил мимо них, встречая тех, кто пришел позже, Орлан чуть наклонил голову. Вежливо. Почти уважительно.

— Барон соболезнует, — сказал он ровным, ничего не весящим голосом. — Производственные случаи — общая беда. Аварийная секция закрыта до окончания работ. Ради всеобщей безопасности.

Он не ждал ответа. Он его и не получил. Но я услышал все, что было сказано между слов: тема закрыта. Не суйся.

Моя ярость поднялась новой волной, обжигая горло.

Виновны.

Они точно были виновны.

Никто не произносил речей.

Старик Мэл что‑то прошамкал про «Глотку Дна», которая забирает тех, кто заглядывает слишком глубоко, но его никто не слушал.

Потом Грета вышла вперед, и стало совсем тихо.

В ее живой руке была холщовая сумка — все, что осталось от Марка. Немного. Умещалось в одну сумку, которую и ребенок бы унес.

— Последняя сделка, — сказала Грета без выражения, как объявляют начало смены. — Марк Лоусон, ученик механика. Дно свидетель: он уходит, никому не должный.

Она достала первую вещь. Ученический ключ-трещотка, потертый, со сбитым лаком на рукояти — Грета сама выдала его Марку в первый день, как выдавала когда-то Сарре, как когда-то, наверное, кто-то выдал ей.

— Ключ ученика, — назвала Грета. — Работал честно. Кому?

— Мне, — сказала Сарра. Голос был тусклый, но ровный. — Беру. Сделка честная.

Ключ лег в ее ладонь. Пальцы сомкнулись.

— Моток проволоки, медь, — продолжала Грета. — Выменян на смене, не украден. Кому?

— Мне. Беру. Сделка честная.

Третьей была жестянка. Старая коробка из-под фильтров, перемотанная резинкой. Грета открыла ее и на секунду замерла — и я увидел, как дрогнуло ее каменное лицо. Внутри лежали сокровища: гайки, шестеренка от разобранного хронометра, осколок синего стекла, обкатанный до гладкости, пара мелких кристаллов арконита. Сбережения. Марк копил на настоящий инструмент — «как у Грома», говорил он.

— Жестянка, — сказала Грета. Голос у нее сел на пол-тона. — И все, что в ней. Кому?

Сарра смотрела на коробку, и я знал, что она видит. Не гайки и не стеклышко. Она видела, как складывала в такую же жестянку свои сокровища сама — пять лет назад, когда им с Марком раздали вещи родителей, и на две детские ладони пришлось все, что двое взрослых нажили за жизнь. Ей было шестнадцать. Она приняла ту сделку за двоих, потому что шестилетний Марк не мог выговорить «беру» — он еще ждал, что мама вернется со смены. С того дня Сарра не была ему сестрой. Она была ему всем.

Об этом не говорили. Ни она, ни Грета, взявшая тогда обоих к себе — сначала кормить, потом учить, потому что кормить просто так на Дне не умеет даже Грета. Я знал историю кусками, собранными за годы: оброненное слово, дрогнувшая рука, взгляд, которым Сарра провожала каждый буровой дрон старой серии — той самой, что сорвалась со стопоров в шахте в ту смену. Целиком эту историю не рассказывал никто. Целиком ее, наверное, нельзя было рассказать и остаться стоять.

— Мне. Беру… — Сарра запнулась, но договорила. — Сделка честная.

Четвертым был фонарик.

Тот самый, самодельный — обрезок трубки, списанный светодиод, кнопка от мертвого пульта. Сарра отдала его Грете утром, перед обрядом, своими руками — чтобы он прошел ритуал, как положено. А теперь должна была принять обратно.

— Фонарь, — назвала Грета. — Собран своими руками. Светил. Кому?

Сарра открыла рот. И не смогла.

Я знал этот фонарик дольше, чем думал. Знал, почему Марк собрал его и почему таскал с собой, не расставаясь. Пять лет назад, когда буровой дрон сорвался со стопоров и семья Лоусонов за одну смену стала на два человека меньше, шестилетний Марк ушел искать родителей. Сам. Вниз, в шахту, в темноту, без света — его нашли через шесть часов, охрипшего от крика, в глухом штреке, где не горело ни одной лампы. С тех пор он не выносил темноты. И с тех пор у него всегда был при себе свет. Сначала чужой. Потом — свой, сделанный своими руками, чтобы никто не мог отнять.

Сарра стояла и молчала. Ее губы шевелились, но звука не было. Пауза растягивалась, и я почувствовал, как по молчаливым рядам за спиной проходит тихое, суеверное беспокойство: сделка не должна висеть.

— Ей, — сказал я. — Она берет. Сделка честная.

Грета посмотрела на меня. Потом на Сарру. Сарра кивнула — один раз, едва заметно, — и я вложил фонарик в ее ладонь, поверх ключа. Ее пальцы были ледяные.

— Последнее, — сказала Грета и достала из сумки сложенный вчетверо кусок пластика — детский рисунок, процарапанный на обратной стороне списанной накладной: лодка, коряво, с трубой, которых у лодок не бывает, и три фигурки на палубе. — Кому?