Гилберт Честертон – Мое преступление (страница 58)

Юрист раздраженно дернулся, будто услышав неуместную шутку, и Флоренс поспешил добавить: «Но я все еще пытаюсь понять».

– Ну-с, – сказал Гюнтер после паузы, – рассказывайте. Представлю присутствующих: как вам уже известно, я – поверенный мистера Солта. Это – его брат Джозеф, также мой клиент. Доктор Гарт – семейный врач, а это – мистер Габриэль Гэйл.

Незнакомец поклонился и уселся на предложенный стул.

– В прошлую пятницу, около пяти часов вечера, я зашел навестить старого друга Финеаса. В дверях мы разминулись с присутствующим здесь джентльменом.

Он кивнул секретарю, мистеру Хатту, человеку сдержанному и молчаливому. Он успешно скрывал свое истинно американское имя Хирам, но выражение истинно американской непробиваемости на его длинном лице скрыть было сложнее. Хатт спокойно взглянул на новоприбывшего и, как обычно, ничего не сказал.

– Я застал Финеаса в настроении тревожном, даже несколько ожесточенном. В комнате был беспорядок, будто тут кто-то все крушил, статуэтка лежала, сбитая с пьедестала, ваза с цветами была перевернута. Финеас метался по комнате, как лев по клетке, рыжая грива его растрепалась, борода горела огнем. Я подумал было, что у него порыв вдохновения, поэтический угар – но он сказал мне, что был с дамой. Актриса, мисс Герта Хэзевей, лишь недавно его покинула.

– Погодите-ка, – прервал его поверенный. – Но ведь и секретарь к тому моменту только-только ушел. А вы о даме ничего не говорили, мистер Хатт!

– Такое у меня правило, – пожал плечами Хатт, нисколько не смущаясь. – Вы меня про даму не спрашивали. У меня были свои дела, я их сделал и ушел, о чем вам и сказал.

– Но это очень важная деталь! – сказал Гюнтер с сомнением. – Если Солт и эта актриса швыряли друг в друга вазы и статуэтки… можно предположить, что они в чем-то не сошлись во мнениях.

– Финеас порвал с ней, – кивнул Флоренс. – Он мне сказал, что сыт по горло подобными забавами и всем остальным в своей жизни тоже. Он был чрезвычайно возбужден и, судя по всему, уже несколько пьян. Тут он достал бутыль абсента и сказал, что мы с ним должны непременно выпить за старые добрые деньки в Париже, ибо пришел последний раз или последний день, как-то так он выразился. Лично я абсента давно не пил, но помнил о нем достаточно, чтобы сказать: Финеас к нему уже обстоятельно приложился. А ведь абсент – не вино, не бренди, он человека приводит в необыкновенное состояние, сродни наркотическому трансу от гашиша. И вот Финеас выскочил из дома, объятый этим зеленым пламенем. Вывел свою машину, правильно завел мотор, хорошо рулил – абсент не мешает сосредоточиться. Гнал все быстрее и быстрее, мимо трущоб Олд-Кент-роуд, на юго-восток, прочь из города. Меня он, конечно, тоже с собой утащил, будто загипнотизировав дикой энергией и веселостью, но, признаюсь, я чувствовал себя все более неуютно, пока мы мчались по проселочным дорогам, а сумерки уже превращались в темноту. Пару раз мы чуть не разбились, но не думаю, что нарочно, – Финеас не стал бы погибать в будничной автомобильной аварии. Снова и снова он восклицал, что хотел бы оказаться в месте особенном, высоком, опасном – в горах, над пропастью, на вершине башни. И он сделал бы, сделал страшный последний шаг в пустоту и взлетел бы ввысь орлом либо пал бы камнем. Ирония была в том, что мы въезжали все глубже в абсолютно плоскую часть Англии – перед нами была огромная равнина, где нет и не было никаких гор, манивших его в грезах. Но через несколько часов, счет которым я уже потерял, Финеас вдруг оживился – вдали, за равниной, в последнем сером свете уходящего дня виднелись башни собора Кентербери.

– Интересно, – сказал вдруг Гэйл, будто внезапно просыпаясь, – как же они разбили статуэтку? Наверняка ее швырнула женщина. Финеас-то вряд ли бы так себя повел, даже пьяный…

Он медленно повернулся и взглянул на непроницаемое лицо секретаря, но больше ничего не сказал, и мистер Флоренс, чуть раздраженный из-за того, что его прервали, продолжил свой рассказ:

– Конечно, я тут же понял, что эти огромные готические башни наложатся на его видения, что он увидит в них венец своих грез и желаний. Не знаю, случайно ли он выбрал именно эту дорогу или же изначально хотел увидеть собор, но ничто вокруг не подходило точнее к его словам о головокружительных высотах и крутых обрывах. Конечно, он тут же снова переключился на безумные метафоры и заговорил о том, как помчится верхом на горгульях и демонах, как спустит свору адских псов гнать небесные ветра. Было уже очень поздно, когда мы наконец добрались до собора. И хотя в Кентербери собор окружен городскими домами, не стоит наособицу, как обычно, но так сложилось, что все ближайшие к нам дома были заперты и безмолвны, и мы стояли в полном уединении, накрытые огромной тенью башни. Яркая луна уже взошла над высокой крышей и сияла в растрепанных рыжих волосах Солта, как тусклый алый нимб. Я смотрел на это грешное сияние, а он все говорил, говорил, воспевал луну, читал строчки из Китса про «лунный свет, преломленный чрез краски витражей». Он твердо вознамерился проникнуть внутрь и осмотреть-таки цветные окна, которые, говорил он, были единственным безусловно прекрасным достижением христианства. Когда же он обнаружил, что собор заперт (что было вполне ожидаемо в столь поздний час), он впал в ярость и начал выкрикивать проклятия священнику, пастве и всему Кентерберийскому приходу. И тут какое-то детское школьное воспоминание вспышкой сверкнуло в его мятущемся разуме, он подхватил с края газона большой булыжник и несколько раз ударил им в двери собора, словно молотом. «Люди короля! Люди короля! Где он, где предатель? Смерть архиепископу!»

«Нет, конечно, не надо убивать преподобного Дэвидсона… – рассмеялся Финеас. – А вот Фому Бекета[91], конечно, стоило… Господь свидетель – уж он-то пожил! В двух мирах всего достиг. И не единовременно потихонечку в обоих подвизался, как какой-нибудь ханжа. Нет, сначала один, потом другой, и оба бурно, и оба до предела. В турнирах, одетый в пурпур и золото, побеждал рыцарей и стяжал лавры. А пресытился – и стал святым, богатства раздал беднякам, постился, молился и умер великомучеником… Ах, только так и надо! Не одну жизнь прожить, а две! Не удивительно, что у его гробницы происходят чудеса!»

Он отбросил тяжелый булыжник, и вдруг ни капли веселости не осталось в его лице, оно стало грустным и совершенно трезвым, будто высеченным из камня, как лица святых над вратами собора.

«Я тоже сегодня совершу чудо, – произнес он бесстрастно. – После того как умру».

Я спросил, о чем это он, но он не ответил. Стал быстро, сбивчиво благодарить меня за дружескую компанию, сегодня и всегда. Сказал, что пора нам расстаться теперь, потому что его время пришло. Я спросил, куда он собирается, но он лишь загадочно указал пальцем вверх – то ли метафорично собираясь на небеса, то ли практично указывая, что хочет подняться на башню. Но единственная лестница, ведущая вверх, находилась внутри, за запертыми дверями, так что путь на башню был закрыт. Я ему об этом сказал, но он все бормотал: «Я вознесусь… Но не будет чудес у гробницы моей. Ибо тела никто не найдет никогда».

И тут, совершенно неожиданно для меня, он подпрыгнул и ухватился за край каменной кладки над вратами. Подтянулся, ловко ее оседлал, поднялся на ноги – четыре секунды, и он скрылся в глубокой тени стены. «Я вознесусь!» – еще раз донесся до меня его голос с высоты. И все, и стало тихо. Не осмелюсь строить догадки, вознесся ли он наверх в ту ночь. Но могу утверждать одно – вниз он не спустился.

– Вы имеете в виду, – мрачно уточнил Гюнтер, – что вы с тех пор его не видели?

– Я имею в виду, – так же мрачно ответил Флоренс, – что никто на свете его с тех пор не видел.

– И что вы сделали после описанного вами происшествия? – не отставал юрист.

Флоренс смущенно рассмеялся.

– По правде говоря, – сказал он, – я пытался стучаться в двери и окна, я даже пытался привлечь полицейского, но никто мне не поверил. Они говорили, что я пьян (что было правдой) и что спьяну гоняюсь за собственной тенью по церковным крышам. Конечно, прочитав новости в газетах, они поняли, о чем и о ком я тогда говорил… Но той ночью я просто сел на последний поезд до Лондона.

– А что же с машиной? – резко спросил Гарт, и лицо незнакомца озарилось испуганным удивлением.

– Вот же черт! – воскликнул он. – Я ведь совсем забыл про машину бедняги Солта! Мы ее там же у собора и поставили, в проеме между двумя старыми домами. Совершенно из головы вылетело, пока вы сейчас не спросили…

Гюнтер поднялся из-за стола и вышел в другую комнату, слышно было, как он негромко говорит по телефону. Когда он вернулся, мистер Флоренс уже поднял свою круглую черную шляпу и, слегка смущаясь, сказал, что ему пора.

– Я рассказал вам все, что знаю, – заявил он.

Гюнтер проводил его прищуренным взглядом, будто не был так уж уверен в правдивости последнего утверждения. Повернувшись к остальным, он сказал:

– Любопытный фрукт… Определенно любопытный. Но вот вам еще тема для размышления, может быть, интересная, а может, никакого значения не имеющая…

Тут, казалось, он впервые обратил внимание на достопочтенного Джозефа Солта, единственного родственника пропавшего.