Гилберт Честертон – Мое преступление (страница 17)

Король приблизил к окуляру телескопа свой широко раскрытый ярко-синий, сияющий слабоумием глаз и стоял так около десяти минут, а затем сказал: «Вы часто говорили мне, что научная истина может быть подтверждена только при помощи чувств – и вы правы. Я верю вам».

И второй лучник вышел прочь; будучи гораздо эмоциональней первого, он при этом обливался слезами.

Третий лучник был нелюдим и задумчив, волосы его были нечесаными, а глаза – задумчивыми. Он вошел без стука и, не дав королю задать вопрос, сказал: «Я потерял все свои стрелы. Они превратились в птиц». Затем, когда он увидел, что все, кто был в зале, уставились на него, продолжил: «Ну, вы же знаете, все в нашем мире меняется: грязь превращается в маргаритки, яйца превращаются в кур, а те, кто разводит собак, знают, что их можно превратить в совершенно разные породы. В общем, я пускал свои стрелы в исполинских орлов, свист крыльев которых раздавался вокруг Гималаев. Огромные золотые орлы размером со слонов, они даже на деревья не садятся – нет дерева, что выдержит такой вес. Мои стрелы летели высоко над горами и долинами, и полет их был так долог, что по пути они медленно превращались в птиц. Посмотрите сами, – он бросил на пол перед королем мертвую птицу и положил рядом с ней стрелу. – Разве вы не видите, что общий тип их строения совпадает? Прямое древко – это позвоночник, острие наконечника – клюв, а про оперение стрелы и говорить нечего – это рудимент птичьего оперения. Налицо модификация и эволюция».

После недолгого молчания король серьезно кивнул и сказал: «Да, конечно: все подвластно законам эволюции».

Услышав это, третий лучник резко повернулся и в ярости покинул зал.

Четвертый лучник был невысок ростом, его лицо, словно вытесанное из дерева, казалось мертвым, зато взгляд близко посаженных глазок был очень живым – и при этом недобрым. Друзья отговаривали его входить в зал, потому что, как они сказали, «мы наплели столько фантастической чуши, что самим небесам было тошно – но не нашлось ничего, буквально ничего, во что старик не поверил бы». Так что лицо маленького лучника, когда он появился в дверях, выглядело еще чуть более деревянным, чем обычно; но оказавшись внутри, он вдруг огляделся по сторонам с искренним недоумением.

– Что ж, мой последний друг, – сердечно обратился к нему король, – добро пожаловать! Рад видеть вас снова!

Наступила долгая пауза, а затем низкорослый лучник сказал:

– Что вы подразумеваете под «снова»? Я никогда не был здесь раньше.

Несколько секунд король смотрел на него, затем раздельно произнес:

– Не далее как прошлой ночью я отправил вас в путешествие – отсюда, из этого зала с четырьмя дверями.

После очередной паузы коротышка медленно покачал головой.

– Я никогда не видел вас раньше, – предельно искренним голосом ответил он. – Вы никогда и ниоткуда меня не отправляли. Я только что пришел сам, увидев издали башни вашего замка. А в окрестности замка попал вообще случайно, сам не знаю как. Я уроженец одного из островов, входящих в Греческий архипелаг; по профессии я аукционист, а зовут меня Пайк.

Семь долгих мгновений король сидел на своем троне, неподвижный, как статуя, а затем в его добрых старческих глазах проступило нечто ужасное: глубочайшая убежденность в том, что все только что сказанное является неправдой. Это чувство узнает каждый, кто пытался обмануть ребенка и вдруг увидел, как дитя прозревает обман. Затем король поднялся во весь рост, снял висящий над троном тяжелый меч, обнажил его – и лишь после этого заговорил:

– Я поверил безумному рассказу о точном попадании стрелой в стрелу, потому что это наука. Я поверил еще более безумной истории о том, как исчезли следы жизни на Луне: ведь это тоже наука. Тому, что медуза превращается в джентльмена и вообще все что угодно превращается во что угодно, я тоже поверю: ибо хотя это уже предел безумия, но по-прежнему наука. Однако я не поверю человеку, который утверждает, будто то, что я знаю, не соответствует действительности. Я не поверю тому, кто отрицает, что вчера вышел через эту дверь по моему приказу из моего замка. Первые трое, возможно, сказали правду: полностью исключить этого нельзя. Но тот, кто пришел последним, заведомо солгал. За эту ложь я покараю его смертью.

С этими словами старый благородный король ринулся к четвертому лучнику, вздымая меч над головой, но был остановлен взрывом радостного смеха. Все присутствовавшие в зале наконец убедились: есть в мире хоть что-то, во что не может поверить даже англичанин.

Перевод Григория Панченко

Искусство быть констеблем

Не так давно со мной произошел странный случай, некоторым образом связанный с историей и особенностями нашей страны. Я тихо сидел в провинциальном уединении, стараясь, насколько это возможно, наслаждаться сельской идиллией, когда мне позвонили по телефону – пожалуй, не самому деревенскому приспособлению. Да и услышал я голос не завсегдатая соседней пивнушки, а человека, которого знал по работе в одной из больших лондонских газет.

Он сказал:

– Прошел слух, что вас назначили констеблем Биконсфилда.

Я ответил:

– Тогда у вас плохой слух.

Сделав паузу, знакомый произнес:

– Так разве вы не стали констеблем Биконсфилда?

– Ну конечно же нет, – сказал я. – Вы же не стали папой римским? Разве я похож на человека, которого любой умственно полноценный член общества (кроме, возможно, преступников) хотел бы видеть констеблем?![24]

– Вот как, – задумчиво ответил мой друг. – И все-таки об этом написала «Дейли газетт»: «Мистер Г.К. Честертон был назначен окружным констеблем Биконсфилда».

– Хорошая шутка, – ответил я. – Я-то думал, что у вас там более живое и вульгарное чувство юмора.

– Итак, можем счесть это мистификацией? – спросил мой пытливый собеседник.

– Конечно, можете, – сказал я, – и определенно успешной.

Повесив трубку, я снова попытался почувствовать себя сельским жителем.

Когда попытки мои продолжались уже три минуты, телефон зазвонил снова. У известной иллюстрированной еженедельной газеты было ко мне важное дело.

– Мы узнали, – сказал серьезный голос, – что вы теперь окружной констебль Биконсфилда, и любой ваш опыт в этой области…

– Я не окружной констебль Биконсфилда! – вскричал я в горестном остервенении. – Так же как и не лучший студент Кембриджа, не церемониймейстер с золотым жезлом, не далай-лама, не живой скелет, не фаворит скачек и даже не королева любви и красоты на приближающемся рыцарском турнире. Неужели человечество совсем перестало понимать шутки?

Я в некотором раздражении вернулся к своим сельским грезам, а затем раздался еще один звонок – на этот раз во входную дверь. Мне сообщили, что представитель еще одной газеты (на этот раз иллюстрированной ежедневной) приехал из Лондона с камерой, чтобы сфотографировать меня в качестве приходского констебля. Даже не знаю, рассчитывал ли он увидеть меня в какой-то яркой форме с перьями и эполетами или просто хотел запечатлеть новое, восторженное выражение моего лица после получения назначения. Во всяком случае, я ответил ему, что он может сфотографировать меня в качестве «Человека, который не является приходским констеблем Биконсфилда»[25]. Он заснял меня в ряде в высшей мере неконстебльских ракурсов (рассчитанных на опровержение клеветы), а затем ушел.

Случилось так, что примерно через четверть часа после этого разговор с одним из жителей Биконсфилда перетек в обстоятельную беседу, и я поведал ему, в приступе безумного смеха, как все эти опытные журналисты поверили шутке, место которой разве что в дешевом юмористическом листке.

– Предполагаю, – сказал я, – что всякий раз, когда в «Панче» игриво предположат, что именно я, присев у себя в Биконсфилде, стал причиной землетрясения в Сан-Франциско, мне придется писать в «Таймс», чтобы отмыть свою репутацию.

Мой собеседник, с интересом выслушав этот фарс, посмеялся над дотошными газетчиками и разочарованным фотографом, а в конце произнес довольно тихо и небрежно:

– А знаете, все же вас выбрали приходским констеблем Биконсфилда.

Ошеломленный, я замер в удивлении; в его глазах я увидел пугающую искренность.

– Но это безумие! – возопил я. – Должно быть, это шутка.

– Даже если так, – ответил тот, оправдываясь, – эта шутка висит на церковных дверях.

Мысли мои были в полном смятении, и я с трудом собрал их воедино. Я не мог вообразить, что современные прихожане могут позволить себе такую грубую шутку. Настало время отчаянных действий, а не полумер. Было ясно, что нужно идти в церковь.

Мы подошли к вратам этого прекрасного и величественного здания, и там, действительно, увидели совершенно безумную надпись, что пять человек, включая мистера Г. К. Честертона, были выдвинуты на должность приходских констеблей и по кандидатурам могут высказываться возражения. Что ж, если англичане не утратили огня, горевшего в них на протяжении всей истории, эти возражения будут незамедлительными и исчерпывающими.

На обратном пути мой друг ободрял и утешал меня, расхваливая эту должность, что тяжким грузом свалилась мне на голову. Затем я получил письмо от доброжелателя, где растолковывались многие термины, за что я очень ему благодарен, несмотря на то, что объяснения эти были немного запутанными. Единственное, что я ясно запомнил из этой вереницы правил, – это то, что я не должен покидать пределы своего округа, «за исключением погони за преступником». Я могу поддаться соблазну вскарабкаться на усеянную железными пиками стену Мидллсекса – но только если на моих глазах туда кинется прыткий грабитель. Я могу хоть каждый день резво скакать через Темзу в Беркшир – но только если прямо передо мной будет бежать пыхтящий двоеженец. Что ж, я могу серьезно и даже торжественно обещать, что в обычных, не экстраординардных случаях не допущу подобных импульсивных проступков.