Гилберт Честертон – Мое преступление (страница 19)

– Да, да! – горячо воскликнул француз. – Я понимаю, о чем вы. Деревня! Старая добрая родина человечества! Священная война против раздувшихся грязных городов! Какое право имеют эти анархисты нападать на вашу работящую зажиточную деревню? Не процветала ли она под вашей властью? Не становились ли английские деревни больше и краше под усердным управлением самоотверженных сквайров? Разве это не Веселая Англия пляшет вокруг майского дерева?

Герцог Эйлсбери прокашлялся и невнятно пробормотал:

– Все они перебираются в Лондон.

– Перебираются в Лондон? – переспросил Поммар недоуменно. – Но почему?

На этот раз ответа не было, и он снова бросился в бой:

– Дух аристократии принципиально противостоит алчности промышленных городов. Тем не менее и во Франции можно найти людей дворянского звания, которые пали настолько низко, что торгуют углем или газом, полностью погрузившись в свой промысел.

Герцог Виндзор опустил глаза. Герцог Эйлсбери отошел и теперь глядел в окно.

– Знаете ли, вы слишком непреклонны. Нужно же присматривать за своими делами в городе.

– Не говорите так! – распалившись, вскричал француз. – Я утверждаю, что вся Европа – поле боя между наживой и честью. Кто, если не мы, постоит в борьбе за честь? По какому еще праву мы, грешные двуногие ничтожества, можем претендовать на титулы и гербы, если утратим способность действовать не по приказу и избегать того, за что не последует наказания? Мы притязаем лишь на то, чтобы оградить христианский мир стеной от еврейских торговцев и ростовщиков, от всех этих Голдштейнов и…

Герцог Эйлсбери резко обернулся, засунув руки в карманы.

– О, я вижу, вы читали Ллойд Джорджа, – сказал он. – Никто, кроме грязных радикалов, не задевает Голдштейна ни словом.

– Я уж точно не могу позволить, – начал герцог Виндзор, выпрямляясь с некоторым трудом, – чтобы честное имя лорда Голдштейна…

Он старался, чтобы это прозвучало внушительно, но было что-то в глазах француза, что не подавалось никакому внушению: стальной блеск французского духа.

– Джентльмены, – сказал Поммар, – думаю, мне все ясно. Вы правили Англией четыре сотни лет. По вашим собственным словам, вашими стараниями сельская местность больше не пригодна для людей. По вашим собственным словам, вы способствовали победе вульгарности и грязи. И по вашим же собственным словам, вы идете рука об руку с теми скупердяями и авантюристами, от которых джентльмены должны держаться на расстоянии. Не знаю, что будут делать подобные вам, но подобные мне покончат с вами.

Спустя несколько секунд он покинул дом герцога, а несколькими часами позже – и его владения.

Перевод Елены Литвиновой

Искусство носить маску

Когда-то давным-давно, кажется, что столетия назад, меня уговорили принять небольшое участие в одном из тех исторических шествий или маскарадов, которые сделались модными году примерно в 1909-ом. И поскольку, как и все, кто стареет, я стремлюсь вернуться в далекое прошлое, словно в рай или на площадку для игр, то откапываю воспоминания, которые могут встать в один ряд с теми скромными, но удивительными событиями, которыми я иногда заполняю эту колонку. У этого же происшествия и в самом деле есть кое-какие таинственные черты детективной истории; хотя, полагаю, сам Шерлок Холмс вряд ли смог бы разгадать его сейчас, когда след давно уже остыл, а большинство действующих лиц, несомненно, умерли.

Тот давнишний маскарад включал в себя серию живых картин восемнадцатого века, а мне тогда говорили, что я точь-в-точь доктор Джонсон[26]. Принимая во внимание, что доктор Джонсон был сильно обезображен оспой, носил испачканный подливкой жилет, фыркал, переваливался на ходу и, вероятно, был самым уродливым человеком в Лондоне, я упоминаю это сравнение как факт, а не как повод для хвастовства. К приготовлениям я не имел никакого отношения, а мои редкие предложения не воспринимались так серьезно, как следовало бы. Я просил установить на лужайке ряд столбов, чтобы, проходя мимо, касаться их всех, кроме одного, а затем возвращаться и дотрагиваться до пропущенного[27]. Если же это не вышло бы, то я полагал, что они, по крайней мере, могли бы разместить на равном расстоянии вдоль моего курса двадцать пять чашек чая, и чтобы каждую держала в руках миссис Трэйл[28] при полном параде. Но мое замечательное предложение было самым решительным образом отвергнуто.

В процессии передо мной шел великий епископ Беркли, человек, который смешал карты ранним материалистам, утверждая, что и сама материя, возможно, не существует. Доктор Джонсон, как вы помните, не любил такие безграничные фантазии и пнул камень со словами: «Вот как я его опровергаю!» Теперь (как я уже отмечал) пинок по камню не способен завершить перепалку о метафизике; кроме прочего, это больно. Но насколько образно и цельно вышло бы, если бы я символически отвешивал пинок епископу Беркли! До чего же законченная аллегорическая группа: идет великий трансценденталист, витая в эмпиреях, а за ним pede claudo[29] мстящий реалист с поднятой ногой. Я не должен занимать место этими позабытыми пустяками, но мы, старики, слишком болтливы в разговорах о далеком прошлом.

Эта история почти не касается ни настоящего меня, ни возложенной на меня роли. Достаточно сказать, что шествие проходило ночью в большом саду при свете факелов (настолько давно все случилось), что сад был наводнен пуританами, монахами, воинами, ранними кельтскими святыми, покуривающими трубки, и элегантными джентльменами эпохи Возрождения, говорящими на кокни. Этого довольно, чтобы сказать… вернее, нет нужды говорить, что я заблудился. Я забрел в какой-то сумрачный закоулок сумрачной аллеи, где кроме как спотыкаться о веревки шатров, делать было совершенно нечего, и уже почти почувствовал себя своим прототипом и разделял его ужас перед одиночеством и ненависть к сельской жизни.

Пребывая в таком затруднительном положении, я заметил человека в белом парике, который шел по этому покинутому всеми участку лужайки; высокий, худой мужчина сутулился в своих длинных черных одеяниях, словно пикирующий орел. Когда я уже думал, что он пройдет мимо, он остановился передо мной и произнес:

– Доктор Джонсон, полагаю. А я – Пейли[30].

– Сэр, – ответил я, – прежде вы сопровождали людей к истокам христианства. Если сможете сопроводить меня туда, где начинается это проклятое место, то исполните куда более высокое и трудное предназначение.

Его костюм и образ были настолько безупречны, что на мгновение я действительно подумал, что передо мной призрак. Он оставил без внимания легкомысленность моих слов и, повернувшись спиной, затянутой в черную мантию, повел меня сквозь поросший зеленью мрак и извилистые замшелые пути, пока мы не вышли к ослепительному свету газовых ламп и веселым разряженным людям, где я смог легко посмеяться над собой.

На том, скажете вы, дело и завершилось. Разумеется, (скажете вы) я бестолковый, малодушный и умственно неполноценный субъект. Мало того что не поучаствовал в шествии, испугался темноты и принял за призрак человека, в котором при свете мог бы распознать современного джентльмена в маскарадном платье. Нет, все далеко не так. Явление этой призрачной особы было лишь вступлением к чрезвычайному происшествию, которое так никогда и не разъяснилось и которое все еще будоражит мои нервы.

Я смешался с людьми восемнадцатого века, и мы дурачились, как это бывает на костюмированном балу. Там был Берк[31] в натуральную величину и выглядевший куда лучше, чем в жизни. Был Купер[32], гораздо более крупный, чем в жизни, хотя ему следовало быть невысоким мужчиной в ночном колпаке, с кошкой под одной рукой и спаниелем под другой. Как бы то ни было, он оказался прекрасным человеком и походил скорее на Хозяина Баллантре[33], чем на Купера. Я уговорил его в конце концов на ночной колпак, но на кошку и собаку, увы, нет.

Когда я пришел следующим вечером, Берк все еще был тем же прекрасным усовершенствованием самого себя; Купер все еще оплакивал своих пса с котом и не мог утешиться; епископ Беркли все еще ждал пинка во имя философии. Словом, я встретил всех своих старых друзей, кроме одного. Где же Пейли? Меня загадочным образом тронуло присутствие этого человека, но еще сильнее тронуло его отсутствие. Наконец я увидел, как по сумрачному саду к нам приближался невысокий мужчина с ясным располагающим лицом и толстой книгой. Когда он подошел достаточно близко, то произнес тихим чистым голосом:

– Я – Пейли.

Конечно, было вполне естественно, что прежний участник заболел и прислал себе замену. Тем не менее разница потрясала.

К следующему вечеру я вполне сдружился с четырьмя или пятью моими собратьями; обнаружил, что называется, взаимную симпатию с Беркли и несколько точек расхождения с Берком. Купер – думаю, это был он – представил меня своему другу, новенькому с квадратным сильным лицом в обрамлении белого парика.

– Это, – объяснил он, – мой друг Такой-то. Он – Пейли.

Я оглядел все лица, к тому времени ставшие привычными и знакомыми, изучил и пересчитал их, затем поклонился третьему Пейли, как кланяются в силу необходимости. Пока все оставалось в пределах случайных совпадений. Конечно, казалось странным, что именно этот клирик оказался настолько изменчивым и неуловимым. Было странно, что именно Пейли, единственный среди людей, должен был раздаваться, усыхать и меняться, точно привидение, в то время как все остальные оставались цельными. Но это все еще было объяснимо: двое мужчин заболели, на том и конец; однако следующим вечером я снова пришел, и на меня наскочил элегантный юноша с припудренными волосами и с мальчишеским волнением сообщил, что он – Пейли.