Гилберт Честертон – Детектив и политика. Выпуск №2 (1989) (страница 83)
Жорес Медведев.
I. Подготовка "сценария”. Апрель — май 1970 года
Для того чтобы понять описываемые события, следует начать с эпизода, случившегося двумя месяцами раньше. В конце февраля один из друзей счел необходимым сообщить мне, что у его знакомого научного работника, доктора физико-математических наук, был проведен обыск. Во время обыска было конфисковано несколько рукописных произведений так называемого "самиздата". Мой друг с беспокойством сообщил, что в числе конфискованных работ могла оказаться и рукопись моей книги "Международное сотрудничество ученых и национальные границы", которую он дал на время своему коллеге для ознакомления.
Это, однако, не вызывало у меня беспокойства, поскольку конфискованный экземпляр не относился к категории "самиздата", содержал авторскую правку и был подписан. Кроме того, эта работа была закончена еще весной 1968 года и не представляла никакой тайны.
К серьезной переработке этой рукописи я предполагал приступить в 1971 году, а пока же спокойно собирал дополнительные факты, замечания и советы.
Со временем Главлит, представляющий, как известно, в пе-чати интересы партии и государства, получил бы книгу в свои руки законным путем и смог бы высказать по поводу ее содержания компетентное мнение. Теперь же можно было лишь дожидаться вызова для объяснений по поводу того, как рукопись незаконченной работы попала в изъятую коллекцию.
Март, однако, прошел спокойно, и можно было подумать, чтто указанная рукопись не вызвала заметного интереса эксперта. Не вернулась она и к автору. К апрелю я почти забыл об этом событии, тем более что некоторые другие проблемы стали волновать меня значительно больше.
Числа 8 или 9 апреля мне неожиданно позвонили из Обнинского горсовета и сообщили, что меня срочно хочет видеть председатель горсовета Нина Петровна Антоненко. На естественный вопрос о предмете предстоящей беседы секретарь ответила только, что разговор коснется важного дела. Я немедленно отправился в горсовет, где был сразу принят председателем. Раньше, за семь лет жизни в Обнинске, я никогда не был в этом кабинете.
Вопрос, из-за которого Н. Антоненко столь срочно вызвала меня в горсовет, касался поведения моего старшего сына, ученика 10-го класса. Юноша последние 2–3 года действительно мало радовал учителей и родителей. Вступив в так называемый "переходный" возраст, он начиная с 8-го класса стал заметно хуже учиться, поведение в школе и дома изменилось в нежелательную сторону. Появился комплекс, обозначаемый за границей словом "хиппи".
Н. Антоненко дала отцу ряд педагогических советов и сказала, что назавтра меня вызывают в Калужский отдел народного образования к товарищу Вовк для беседы по поводу сына.
— Вот, можете убедиться сами, — и указала на безымянного работника облоно, который протянул мне отпечатанное на бланке письмо.
Беседа кончилась компромиссом. Я пообещал, что, если удастся отложить визит в АМН СССР на другой день, постараюсь поехать в Калугу. Из горсовета я немедленно пошел к директору школы, чтобы узнать о причинах вызова в облоно. Но оказалось, что директора школы никто из Калуги о моем сыне не запрашивал. Вызов в Калугу становился совсем странным.
Причины столь настойчивых и странных "приглашений" вскоре стали ясны. Предполагалось устроить психиатрическую экспертизу не сыну, а отцу.
О подобной практике неожиданных психиатрических экспертиз лиц, деятельность которых вызывала недовольство официальных властей, но все же не выходила за рамки закона, было уже известно. Наиболее распространенным поводом для такой экспертизы был обычно вызов в военкомат для периодического медицинского переосвидетельствования. Незадолго до меня такой психиатрической экспертизе подвергся мой московский знакомый, долгое время конфликтовавший с Международным почтамтом по поводу пропажи заказных писем за границу. После того как он обратился в суд с иском, его вызвали повесткой в военкомат на медицинскую комиссию, которая оказалась психиатрической. Был известен случай, когда из военкомата одного инакомыслящего сразу увезли в психбольницу; в таких же учреждениях содержались известные общественные деятели П. Григоренко и И. Яхимович, публицистические работы которых были опубликованы за границей. Были известны мне и осторожные попытки отнести к области психопатологии произведения жертв сталинского террора на так называемые "лагерные" темы. На некоторых идеологических совещаниях говорилось, что тема репрессий и лагерей становится у ряда авторов, из-за пережитых ими страданий, "навязчивой идеей". Судя по всему, этот же "сценарий" писался и для меня. Но поскольку вызов в военкомат в данном случае исключался, то кому-то пришла идея с облоно: родительские чувства — очень удобный повод для того, чтобы пригласить человека для беседы.
Жорес Медведев.
II. Начало действия. 29 мая 1970 года
В пятницу, 29 мая, у подъезда послышался скрип тормозов. Я выглянул из-за шторы во двор. Из санитарного микроавтобуса вышли три милиционера, заведующий обнинским психдиспансером Ю. Кирюшин, к которому мне приходилось обращаться за консультацией по поводу изменений в поведении сына, и еще какой-то мужчина. Два милиционера остались возле автобуса, остальные вошли в подъезд. Через мгновение в дверь постучали. Я сразу решил не открывать и не реагировать на стук. В конце концов это мое право. Неприкосновенность жилища охраняется Конституцией СССР. Сев на стул у окна, я стал наблюдать за передвижениями внизу, стараясь что-то придумать, найти выход из положения. Стук в дверь, довольно энергичный, повторился два или три раза. Затем Кирюшин начал кричать через дверь: "Жорес Александрович! Откройте, пожалуйста! Это Кирюшин!"
На какой-то миг возникла мысль спуститься с другой стороны дома с балкона. Второй этаж, можно спрыгнуть на газон, oт земли метра три, не больше. Но эту мысль я сразу отбросил.
С другой стороны дома наверняка тоже дежурит агент, так что для психиатров такой "побег" будет находкой. А Кирюшин все кричит и стучит в дверь.
Затем он со своими спутниками спустился во двор, и они начали совещаться. После короткого разговора в подъезд вошли все пятеро. Стук в дверь возобновился, но со значительно большей силой. Это работала уже милиция. Но в квартире было тихо. Тогда милиционер стал трясти дверь, сначала осторожно, а затем с силой. Он явно собирался сломать замок. Я отошел от окна и вышел в переднюю. Дверь уже шаталась, и из за дверных косяков сыпалась штукатурка.
— Постойте, — закричал я, — это частная квартира?
— Квартира эта государственная, — сразу отпарировал здоровенный сержант, — а милиция имеет право войти в любую квартиру.
Дверь пришлось открыть.
— У вас есть решение прокурора? Покажите его.
— Мы не собираемся вас арестовывать. Мы только сопровождаем врачей, — сержант показал рукой на Кирюшина и его спутника.
Между тем этот спутник по-хозяйски, не дожидаясь приглашения, прошел в кабинет и сел на стул возле моего стола. Кирюшин уселся в стороне на диване, всем своим видом показывая, что он тут не главный. Я сел в свое кресло за стол, напротив незнакомца. С минуту мы молча рассматривали друг друга. Незнакомец имел вполне интеллигентный, но очень щуплый вид. Лицо его было в каких-то нервных пятнах, и пальцы слегка дрожали. Неожиданно он спросил меня совсем дружеским тоном, как спрашивают старого знакомого:
— Жорес Александрович, вы что — взволнованы?
— А кто вы такой, почему без разрешения врываетесь в мою квартиру, ведь вам, должно быть, известны законы о неприкосновенности жилища?
— Квартира эта государственная, а не частная, — опять вмешался сержант, стоявший у двери, но незнакомец жестом прервал его "объяснения".
— Я главный врач калужской психиатрической больницы, Лифшиц Александр Ефимович.
— У вас есть служебное удостоверение или другой документ, разрешающий подобные действия? — спросил я.
— Служебного удостоверения у меня нет, но ведь мы приглашали вас в диспансер. Вы отказались прийти, и нам пришлось приехать к вам домой.
— Но у вас есть хотя бы паспорт? Почему я должен верить вам на слово, что вы Лифшиц и главный врач?
— Паспорт я, к сожалению, забыл, но вот товарищ Кирюшин, которого вы знаете, может подтвердить, что я действительно главный врач калужской больницы.
Я спросил документы у Кирюшина, но у того тоже таковых не оказалось.
— Поскольку вы не имеете никаких документов, — сказал я, — то я в своей квартире имею право с вами вообще не разговаривать. Я вас не приглашал и поводов к вашему визиту не давал.
— Если вы откажетесь с нами беседовать, то мы будем вынуждены сделать соответствующие выводы. — И настоящий или самозваный врач сделал многозначительный кивок в сторону стоявших у двери комнаты милиционеров.
Значит, и молчание может быть поводом для быстрых решений.
Лифшиц перешел к главной части своей миссии. Он очень вежливо предложил мне "добровольно” поехать с ним в калужскую психиатрическую больницу. Он гарантировал, что после кратковременного обследования я смогу возвратиться домой.
— Но ведь это только в том случае, если вы не найдете у меня какого-нибудь "заболевания”? — спросил я.
— Конечно, — ответил Лифшиц. — Но вы же уверены, что такого заболевания нет, и чувствуете себя хорошо. Поэтому вам нечего бояться. Если же вы станете отказываться от добровольного обследования, то это будет совсем не в ваших интересах, — добавил он.