Гилберт Честертон – Детектив и политика. Выпуск №2 (1989) (страница 44)
Комуров обиделся:
— Если разрешите — я хоть завтра пристрелю Абакумова в его же кабинете…
— Не разрешу, — усмехнулся Берия. — К сожалению… Если уж и расстреливать — то в камере, после ареста и процесса… Да и надо ли? Дурак в лампасах дорогого стоит… Запомни: Сталину сейчас нужно небольшое, но красивое дело против "великорусской автаркии", чтобы потом ударить по его любимым евреям; Израиль мы просрали, время менять ориентиры, нам нужно Средиземное море, нужны арабы, для этого изолируем от общественной жизни собственных евреев — неужели не понятен азбучный строй рассуждений Сталина?! Он их ненавидит, но никогда в этом никому не признается; ты ж его знаешь: "Прежде всего интересы русского народа, мы ему служим и должны делать это отменно и впрок"… А народ в деревнях мрет от голода! — Берия резко оборвал себя. — Поэтому с Валленбергом не торопись, дорого яичко ко Христову дню… А главную комбинацию ближайшего будущего я вижу следующим образом: на предстоящей партконференции Питера нужно сделать так, чтобы там произошла какая-то заметная накладка: то ли Сталина мало в речах помянут, империализм ли будут недостаточно громить, не того человека проведут в бюро — не знаю, это подробности, тебе о них и думать… Информация об этом скандале должна поступить на стол Сталина не от Абакумова… От Маленкова… Егор сам доложит Кобе… Вот тебе и дело против "ленинградского великорусского уклона"; выбьешь показания у ленинградцев… Допросы проводи сам — особенно первые… Это ты умеешь — сломятся. От них нужно только одно: да, были связаны с Вознесенским и Кузнецовым, вместе думали о создании русской столицы в Ленинграде или Горьком… Дальше — само покатится… Вот тогда все отдашь Абакумову… И Вознесенский, и Кузнецов станут молчать, что бы с ними ни делали… И это — замечательно… Егор доложит Старцу, что Абакумов, видимо, тоже тяготеет к великорусской группе… Сталин поручит следить за ним неотступно: что и требовалось доказать! Принимать его откажется, Витюшка — в кармане! С потрохами… Это — первый этап. Но этого мало… Поскольку Абакумов тряс Кремлевку, поднимал историю болезни Жданова, но выводов не сделал, возьми у него ордер на арест пары-тройки профессоров — не из Кремлевки, а тех, кого туда приглашали на консультации; пусть те твои идиоты, кого не жаль, начинают их мотать: отчего ставили неверные диагнозы? По чьему указанию? Сколько за это получили? От кого? Пусть работают ласково, дружески, без крови… А ты — доложи Абакумову, что, мол, вражины молчат… Но это — лишь когда я дам тебе сигнал… Старцу очень нужен очередной спектакль, — повторил Берия. — С кровушкой… Вознесенский в четверг докладывал на ПБ: экономика трещит трагически, либо мы поможем сельскому хозяйству и вложим хоть какие-то средства в легкую промышленность, пособим группе "Б", либо возможны необратимые социальные диспропорции… Старец его спросил: "А если помогут наши пропагандисты? Уговорят народ потерпеть еще чуток? Назовут имена тех, кто мешает нам в работе? Объяснят, кто виноват в недостатке жилья, одежды, обуви? Мы не можем перекачивать средства из обороны на ботинки. Мы не можем заморозить группу "А" во имя "Б". Я лично довольствуюсь одной парой башмаков, почему другим надо больше?" А Вознесенский ответил, что, мол, это гомеопатия, а в создавшейся ситуации нужен скальпель… Сталин тогда спросил: "Беретесь быть хирургом?" А тот ответил: "Если поручите, дав полномочия, — возьмусь…" И Сталин улыбнулся: "А что, возраст у вас хороший, сорок пять, я в ваши годы уже был генсеком…" Ты понимаешь, что мы стоим на краю обрыва? Понимаешь, что выживший из ума деспот алчет крови?! В ней — его спасение!
Вот так-то… А уж когда наша команда доложит Егору, что и по евреям в хозяйстве у Абакумова шло раскачай ногу, арестованные профессора молчали, вот тогда и понадобится Валленберг… Цепь замкнется: гестапо — великорусская оппозиция — евреи — американская спецслужба…
Комуров остановился:
— Гениальная комбинация, Лаврентий Павлович! Просто-напросто гениальная! Ваше имя занесут на скрижали!
— Ах, Богдан, Богдан… — Берия вздохнул. — Порою меня потрясает твоя наивность… Как ребенок, право! Да разве я разрешу себе мараться в таком процессе?! Это ж позор империи! От этого страну придется отмывать! Вот я ее губкой и отмою. Я. Никто другой. Запомни это.
…За обедом, испуганно извинившись, Комуров, зримо превозмогая себя, спросил:
— Лаврентий Павлович, но все же сориентируйте меня, дурака: зачем тогда нам этот Исаев?
Берия недоумевающе глянул на Комурова:
— Кто?
— Исаев-Штирлиц…
Берия не рассердился, ответил тихо и очень грустно:
— Политик, который ставит на успех лишь одной комбинации, — не политик, а недоумок… Взяв у Штирлица информацию о Гитлере, заинтриговав — через Абакумова — Хозяина, получив собственноручную санкцию Сталина на расстрел бабы этого самого Штирлица и его полоумного сына как шпионов и террористов — это тоже все на Абакумове, запомни, — видимо, я сам встречусь с Исаевым. Пусть его Влодимирский готовит к этому загодя… Бородку приклею, усы нарисую, — Берия вздохнул, — я гримироваться научился еще в Баку, тряхну стариной… Если ваш Штирлиц — особый случай и если он узнает, что…
Берия резко оборвал фразу; даже себе нельзя в чем-то признаваться, а уж друзьям тем более…
…Нет ничего более обманчивого, чем взгляд со стороны.
Как часто мы видим мужчину и женщину, идущих по улице (солнечной, дождливой, морозной); улыбаются друг другу, он поддерживает ее под руку, само внимание, а на самом-то деле давно не любит, живет с другой, она мстит ему за это; дома — крематорий, но развод невозможен: он потеряет свою престижную работу. Сталин вернул стране былое ханжество, развод, разрешенный судом, приравнивается чуть ли не к государственной измене — вот и живут недруги (чтобы не сказать враги) под одной крышей…
Как часто мы видим праздничные застолья — нет ничего прекраснее грузинского, когда стол выбирает тамаду и его заместителя, и они не имеют права покинуть гостей до тех пор, пока пир не кончится, они должны уметь пить, произносить мудрые тосты, в которых заложены не только восхваления, но и логический анализ причин этих восхвалений; допустим и намек на определенные (впрочем, легко исправляемые) недочеты того или иного гостя; угодна и самокритика тамады, это ценится особо, значит, не дежурный, человек одарен даром божьим, призванием.
Глаз радуется, когда наблюдаешь такой стол — хоть издали, хоть вблизи…
Бедный тамада, дни его сочтены, ждет камера, нары, допросы, допросы, допросы…
…На крупнейшей стройке — прорыв; экстренное совещание у директора; приглашены стахановцы, ударники, ведущие инженеры и конструкторы; директор не спит вторую ночь, выдвигает одно предложение за другим, держит себя лишь крепчайшим чаем, записывает предложения, спорит, соглашается, дает команды по объектам, но среди присутствующих есть тот (или та), который обязан написать отчет о вражеской деятельности директора, "намеренно" устроившего этот прорыв, — тайный враг…
Неудачники мстят талантам.
Скряги — щедрым.
Глупцы — умным.
Уроды — красивым.
Лентяи — тем, кто наделен инициативой и сметкой.
Однако мир устроен так, что порой умный становится злейшим врагом умного — ревность, соперничество; щедрый — щедрого; сметливый — сметливого (конкуренция, несовместимость характеров); талант вступает в борьбу с талантом — порой это следствие продуманной провокации, никто еще не отменил римское "разделяй и властвуй" — союз талантов опасен власть предержащим; порой, впрочем, за этим стоят разность идейных позиций, комплексы, влияние жены (мужа, матери, брата); воистине именно благими намерениями устлана дорога в ад.
…Посмотри со стороны, как дружески беседуют в ресторане "Москва" седой щеголеватый полковник с орденскими колодками (щеки запали, лицо в рубленых морщинах, видно, недавно из госпиталя) и краснолицый веселый крепыш в поношенном костюмчике, глядящий влюбленными, сияющими глазами на своего военного товарища!
Исаев и Иванов, они же Штирлиц и Аркадий Аркадьевич, они же Юстас и генерал; на самом же деле — зэк Владимиров и полковник МГБ Влодимирский; преследуемый и преследователь.
Аркадий Аркадьевич что-то говорил, весело смеялся, но Исаев сейчас не слушал его, вспоминая Сашеньку, ее сияющее лицо; "Нашего Санечку тоже привезут в Сочи? Ты запомнил: моя палата — тринадцатая?! Я люблю эту цифру! Ты напишешь мне? Я буду сочинять тебе письма в стихах, любовь!" — и уже за минуту перед тем, как поезд тронулся, трагичное и беспомощное: "Максимушка, поверь, доктор Гелиович ни в чем не виноват, это какая-то непонятная, недостойная интрига… Если сочтешь возможным, пожалуйста, помоги… Почему ты не хочешь взять ключи от дома? Я понимаю, у тебя теперь своя квартира, но, может быть, Санечку привезут раньше, он сразу пойдет на Фрунзенскую…"
Исаев резко потер лоб, выступили красно-багровые полосы; чуть поднял правую руку, словно бы прося слова.