Гилберт Честертон – Детектив и политика. Выпуск №2 (1989) (страница 46)
— А знаете, кто спас Гитлера от самоубийства?
— Какого?! Когда?!
Исаев испытующе посмотрел на собеседника:
— Если вы играете незнание, я рано или поздно пойму это…
— Клянусь детьми! Только… Всеволод Владимирович, пожалуйста, не говорите больше ''национал-социалистическое" государство… У нас принято писать "фашистское" или, по крайней мере, "национал-социалистское"…
— Такого слова ни в немецком, ни в русском языках нет, — отрезал Исаев. — Так вот, после того как любовь фюрера, Гели Раубаль, сказала, что уходит от него и ее за это убили из маленького пистолетика, любимого пистолетика фюрера, тот чуть не помешался… И Грегор Штрассер просидел с Гитлером, никому не отпирая дверь его квартиры, два дня… И спас его, черт возьми, от того, чтобы тот не пустил себе пулю в лоб… А вот разрыв между фюрером и Отто Штрассером, младшим братом Грегора, руководившим прессой, которая атаковывала фюрера слева, произошел после того, как Гитлер принял в партию и приблизил к себе сына свергнутого кайзера — принца Августа-Вильгельма… Это было явным предательством первой программы партии, в которой говорилось, что представители эксплуататорских классов никогда не будут приняты в ряды национал-социалистов… И брат создателя партии, Отто, опубликовал в газете лозунг: "Истинные национал-социалисты должны покинуть "партию" Гитлера"… Несмотря на это, вторым человеком в партийном аппарате продолжал оставаться Грегор… Это, кстати, ошибка — считать всех членов партии Гитлера ублюдками и кретинами… Вначале там было довольно много идейных людей… Странно, что у вас нет информации о Штрассерах, я же посылал вам шифровки из Лиссабона, когда Шелленберг взял меня с собою для организации убийства Отто Штрассера… Тот вовремя уехал из рейха, поэтому и уцелел… По приказу фюрера в РСХА был создан специальный отдел "террора" — для убийства Отто Штрассера, одного лишь Штрассера, представляете?! Он, кстати, жив, скрывался где-то в Канаде… Слыхали о его "Черном Интернационале"? Он создал его в эмиграции, в пику фюреру…
— Очень мало…
— Если у вас в архиве есть европейские и канадские газеты, я готов подобрать досье… Любопытно: у него было все, как у Гитлера, только без призывов к антисемитизму, перекройке карты мира и войне… Все остальное — калька, одно к одному: равенство, экспроприация банков и крупных заводов, права рабочим и ба… крестьянам…
— У меня хорошая память, — заметил Аркадий Аркадьевич. — Могли бы говорить "бауэры" — врезалось навечно. — И он сладко, как-то по-особому, тягуче, выпил принесенную официанткой водку; не закусывая, сразу же закурил, вновь выжидающе приблизившись к Исаеву.
— Если бы не Геббельс, — продолжил Исаев, — возможно, Грегор Штрассер не был бы расстрелян… Однажды Гиммлер показал Гейдриху фотографии черновиков речей Геббельса… Гот рассказал Шелленбергу, ну а этот поделился со мной… Геббельс переписывал каждую страницу раз по восемь… Сам вставлял пометки: "здесь нужны аплодисменты"… Или: "тут — драматическая пауза, чтобы началась овация", или: "резкий взмах рук, отчаяние на лице — неминуемы возгласы поддержки"… У него в "особой команде" было тридцать человек, которые рассаживались в разных точках зала, где выступал хромой, и организовывали толпу, начиная овации и выкрикивая слова поддержки в запланированных местах… Их потом всех расстреляли… В ту же ночь, когда убили Штрассера и Рэма… И еще одного человека шлепнули, без которого Гитлер бы вообще не состоялся, — господина Штемпфле; то ли пастор, то ли расстрига; он переписал всю "Майн кампф" — от начала и до конца… Гитлер ведь провел две волны чисток: в тридцать четвертом и тридцать девятом… Он приказал имитировать покушение на себя, чтобы обвинить в этом "английских шпионов" — их руками в пивном зале были убиты самые памятливые ветераны, их заботливо посадили в первые ряды, поближе к трибуне фюрера, но тот быстро уехал, а эти через двадцать минут превратились в куски мяса… Ничего, а? Кстати, стенограммы бесед Гитлера с Брайтингом у вас сохранились?
— Не слыхал. Кто это?
— Вполне порядочный консерватор, редактор одной из немецких газет… Фюрер был заинтересован в нем… Тридцать первый год, кризис в партии, финансовый крах — нужна реклама… Вот он и пригласил его для интервью… Когда Брайтинг спросил фюрера, как можно идти к власти с кровавыми призывами Геббельса и Розенберга, которые требуют немедленно повесить всех марксистов и евреев, Гитлер ответил: "Лес рубят — щепки летят… Я не хочу скрывать: придя к власти, мы покажем, сколь тверда наша рука… Но мы не собираемся вешать на телеграфных столбах всех богатых евреев, чушь… Это всего лишь пропагандистский ход Геббельса и Розенберга, не судите их строго, они дают нации лозунги, которые угодны эксплуатируемым и голодным… Однако правда такова, что после победы мы будем приказывать, а немцы беспрекословно слушаться! Низы подчиняются, верхи правят! И Геббельс позаботится, чтобы девяносто девять процентов нации восторженно поддержали нашу политику! Печать будет мобилизована на службу обществу… Каждый будет призван к ответственности — в соответствии с законом!" Неужели не читали? — удивился Исаев. — По-моему, часть этих материалов была опубликована в Лейпциге в тридцать первом… И это у нас не переводили?
— В тридцать первом я занимался коллективизацией, Всеволод Владимирович… В органы пришел только в тридцать седь… Нет, в конце тридцать восьмого, по набору товарища Берии, когда мы раз и навсегда покончили с ежовскими нарушениями законности.
…На этот раз в здание МГБ они вошли через подъезд; Иванов показал удостоверение, бросив охране:
— Товарищ со мной, на него есть пропуск.
Когда вошли в его кабинет, со стульев поднялись три человека: двое были в форме, а один, сутулый, седой, лохматый, — без пояса; губы синие, глаза запавшие, но живые, мочки ушей оттянуты, увеличены — значит, болен.
— Это Гелиович, — пояснил Иванов. — Тот самый… Можете допросить его.
— Я бы хотел поговорить с ним один на один.
Иванов внимательно посмотрел на тех двоих, что стояли рядом с доктором, что-то, видимо, понял — то, чего Исаев понять не смог, и поинтересовался:
— В гестапо такую просьбу, учитывая специфику нынешней ситуации, удовлетворили бы?
— Нет, — ответил Исаев.
Иванов кивнул; обратился к военным (капитан и подполковник):
— Ну что? Пойдем походим по коридору, а?
Когда дверь за ними закрылась, Исаев спросил:
— Вы знаете, кто я?
— Вы очень похожи на Сашенькиного мужа… Там много ваших фотографий… Все, правда, размножены с одной…
— Где это "там"?
— У Сашеньки. На Фрунзенской…
— Как вас зовут?
— Яков Павлович.
— В чем обвиняют?
— В шпионаже и антисоветской пропаганде.
— В пользу кого шпионили?
— Я не шпионил… Эти доллары остались в наследство от моего дяди… Его брат уехал в Америку перед революцией… А когда ввели Торгсин, он перевел доллары, тогда разрешалось…
— С вашими доводами согласились?
— Да.
— Значит, обвинение в шпионаже отпало?
— Да.
— Вы действительно занимались антисоветской пропагандой?
— Да…
— В чем это выражалось?
— Я хранил и давал читать другим книги врагов народа…
— Кого именно?
— Троцкого и Бухарина… Будь проклят тот день, когда я получил эти книги…
— От кого вы их получили?
— От профессора Шимелиовича…
— Кто это?
— Главврач Боткинской больницы.
— Почему он их вам дал?
— Потому что мы с ним очень дружили.
— В книгах есть призывы к антисоветским действиям?
— Я… Почему вы говорите так? Зачем? Не надо, пожалуйста! Я же признался во всем… Пощадите меня, я же хотел Сашеньке только добра! Она бы погибла иначе, — Гелиович заплакал. — Если бы вы только видели ее в сорок шестом! Если бы видели… Она никогда не любила меня… Я был вашей тенью… Она всегда любила только вас…
— Вас пытали?
Гелиович в ужасе откинулся на спинку стула:
— Что?! Зачем?! Почему вы так говорите?! Я не хочу!
— Как я говорю? Я просто спрашиваю: вас пытали?
— Нет. Со мной… Меня не пытали… Наши органы никого не пытают…
— Тогда отчего вы признались в том, чего не было?
— Было! — истерично закричал Гелиович. — Я во всем признался! Было!
— Ни в "Азбуке коммунизма" Бухарина, ни в книге Троцкого "Октябрь", которые вы хранили, нет антисоветской пропаганды. Один автор — член Политбюро и наркомвоенмор, другой — редактор "Правды" и член ЦК, чушь какая-то…
— А я категорически повторяю, что меня никто не бил! — снова закричал Гелиович.
— Я говорю с вами как друг, доктор… Я… Я благодарен вам за Сашеньку… И я хочу вам помочь… Вы говорите, что вас не пытали… И что вы сами признались в антисоветской деятельности… Вы знали, что идете на преступление, прятав у себя книги Троцкого и Бухарина?
— Все советские люди знают, что это преступление… Значит, и я должен был знать…
— Почему вы зашили эти книги в матрац моего сы… Почему вы так тщательно прятали литературу, изданную в Советском Союзе?
— Что вам от меня надо? — прошептал Гелиович. — Ну что, объясните?! Я никогда не откажусь от признания, которое карается восемью годами! И ни днем больше!