Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 9)
Но вот худшая из всех современных идей, порожденных примитивным богатством: идея, будто домашняя жизнь скучна и однообразна. Внутри дома, говорят сторонники этой идеи, царит мертвящее соблюдение приличий, рутина, зато снаружи – приключение и разнообразие. Действительно, таково мнение богатого человека. Богатый человек знает, что его собственный дом движется на огромных и беззвучных колесах богатства, управляется полками слуг, быстрым и тихим ритуалом. С другой стороны, на улицах для него открыты все виды романтики. У него много денег, и он может позволить себе быть бродягой. Его самое дикое приключение закончится в ресторане, в то время как самое скучное приключение бедного человека может закончиться в полицейском участке. Если он разобьет окно, он сможет заплатить за него; если он собьет человека, он сможет выплачивать ему пособие. Он может (как миллионер в анекдоте) купить гостиницу, чтобы получить стакан джина. И поскольку он, человек, живущий в роскоши, диктует тон почти всех «продвинутых» и «прогрессивных» мыслей, мы почти забыли, что на самом деле означает дом для подавляющего большинства людей.
Правда в том, что для умеренно бедных дом – единственное пространство свободы. И даже единственное пространство анархии. Это единственное место на земле, где человек может внезапно изменить порядок, проводить эксперименты или потакать своей прихоти. Куда бы он ни пошел, он должен принимать строгие правила магазина, гостиницы, клуба или музея и так далее, но в своем собственном доме он волен есть на полу, если захочет. Я часто делаю так сам: это создает необычное, детское, поэтическое ощущение пикника. Возникло бы много проблем, если бы я попытался сделать это в чайной «A.B.C.». Мужчина может ходить в халате и тапочках у себя дома, но я уверен, что это не будет разрешено в отеле «Савой» (правда, я не проверял). Придя в ресторан, вы должны будете попробовать некоторые вина, указанные в винной карте, или даже все, если потребуете, но непременно из этого меню. А вот если у вас есть дом и сад, вы можете приготовить чай из камыша или вино из вьюнка, стоит вам этого захотеть. Для простого много работающего человека дом – не единственное скучное место в мире приключений, а единственное свободное место в мире правил и установленных задач. Дом – единственное место, где он может положить ковер на потолок или черепицу на пол, если ему так нравится. Когда человек проводит каждую ночь, шатаясь по барам и клубам, мы говорим, что он живет нестандартно. Но нет, он живет очень стандартной жизнью, по унылым и зачастую угнетающим законам таких мест. Иногда ему не разрешают даже присесть в баре и обычно не дают петь в мюзик-холле. Отели можно определить как места, где вас заставляют прилично одеваться; а театры – как места, где вам запрещено курить. Только дома человек может устроить пикник.
И вот я беру, как уже сказал, это маленькое человеческое всевластие, обладание определенной ячейкой или камерой свободы, в качестве рабочей модели для нынешнего исследования. Можем ли мы дать каждому англичанину свободный собственный дом или нет – мы как минимум должны желать этого, и он сам желает этого. На данный момент мы говорим о том, чего человек хочет, а не о том, что он рассчитывает получить. Он хочет, например, иметь отдельный дом, а не жить в двухквартирном доме. Коммерческие условия вынуждают человека делить одну стену с другим; точно так же правила «бега на трех ногах» вынуждают делить одну ногу с другим человеком, но в мечтах об элегантности и свободе человек воображает себе иную жизнь. Опять же, человек не желает квартиру. Он может есть, спать и славить Бога в квартире; он может есть, спать и славить Бога в железнодорожном вагоне. Но железнодорожный вагон – это не дом, потому что это дом на колесах. И квартира – это не дом, потому что это дом на ходулях. Идея земного контакта и основания, а также идея разделения и независимости, составляет часть этой поучительной человеческой картины.
Вот я и возьму этот общественный институт в качестве примера. Поскольку каждый нормальный мужчина желает иметь женщину и детей, рожденных от этой женщины, каждый нормальный мужчина желает иметь собственный дом, в котором он мог бы их поселить. Он не просто хочет иметь крышу над собой и стул под собой: он жаждет осязаемого и видимого царства, ему потребен очаг, на котором он может готовить то, что ему нравится, дверь, которую он может открыть тем друзьям, которых сам выберет. Это нормальное желание человека, хоть и не стану утверждать, что не бывает исключений. Святые могут быть выше этой нужды, а филантропы – ниже. Опалштейн, став герцогом, возможно, привык к чему-то большему; а когда он был заключенным, возможно, привыкал к меньшему. И все же норма – огромна и охватывает почти всех. Почти каждый будет рад получить обычный дом – вот что я смею утверждать, не извиняясь за категоричность. В современной Англии, поспешите вы заметить, очень трудно дать почти каждому свой дом. Именно так. Я просто установил
IХ. История о Хадже и Гадже
Предположим, в Хокстоне[76] есть некий грязный притон, кишащий болезнями, преступностью и беспорядочными связями. И есть, скажем, два благородных и смелых молодых человека с чистыми помыслами, а также, если хотите, благородного происхождения: давайте назовем их Хадж и Гадж. Хадж, скажем так, человек энергичный; он говорит, что люди должны любой ценой выбраться из этого логова; он начинает собирать деньги, но (несмотря на разветвленные финансовые интересы Хаджей) убеждается, что сделать задуманное быстро можно, лишь если делать это дешево. Поэтому он строит ряды высоких безликих домов, похожих на ульи, и вскоре все бедняки заселяются в маленькие кирпичные кельи, которые, безусловно, лучше их прежних жилищ хотя бы потому, что защищают от непогоды, хорошо проветриваются и снабжаются чистой водой. Но у Гаджа более тонкая натура. Он чувствует, что чего-то невыразимого недостает в этих маленьких кирпичных коробках, он выдвигает бесчисленные возражения, он даже нападает на знаменитый Доклад Хаджа в своем Особом Мнении и вскоре уже взволнованно убеждает Хаджа, что люди были намного счастливее в своих трущобах. А поскольку и там, и там люди отличаются неким смутным добродушием, очень трудно понять, на чьей стороне правда. По крайней мере, можно с уверенностью сказать, что ни один человек не любит зловоние или голод как таковые, но лишь некоторые сопутствующие всему этому удовольствия. Однако с этим не согласится тонкая натура Гаджа. Задолго до последней ссоры (Хадж против Гаджа и др.) Гадж сумел убедить себя, что трущобы и вонь действительно не так уж и плохи; что привычка спать по четырнадцать человек в комнате как раз и сделала нашу Англию великой; и что запах открытых стоков абсолютно необходим для взращивания породы викингов.
А между тем разве у Хаджа не произошло вырождения? Увы, боюсь, что произошло. Те откровенно уродливые здания, которые он изначально строил как простенькие сараи, едва защищающие человеческую жизнь, с каждым днем кажутся его помраченному взору все более и более привлекательными. Вещи, которые он и не думал защищать, разве что в случае крайней необходимости, такие как общие кухни или печально известные асбестовые печи, начинают таинственно сиять перед ним просто потому, что они навлекли гнев Гаджа. Найдя подкрепление в небольших социалистических брошюрах, он утверждает, что в «улье» человек действительно будет счастливее, чем в доме. Неудобство, связанное с наличием незнакомцев в супружеской спальне, он объясняет Братским Духом, а необходимость проходить двадцать три лестничных пролета вверх по холодной каменной лестнице, клянусь, он называет Благородным Усилием. Конечный результат филантропической авантюры таков: один начал защищать то, что нельзя оправдать, – трущобы и их хозяев, – а другой стал боготворить бараки и трубы, которые ранее казались ему крайней мерой. Гадж теперь продажный старый тори апоплексического вида в Карлтон-клубе; если вы упоминаете о бедности, он клокочет хриплым глухим голосом что-то вроде «им это на пользу!». Хадж не лучше: это худощавый вегетарианец с седой заостренной бородкой и неестественной улыбкой, он продолжает рассказывать, что в конце концов мы все будем спать в одной общей спальне; и живет он в Гарден-Сити, как забытый Богом.
Такова печальная история Хаджа и Гаджа; я привожу ее как пример бесконечного и раздражающего недоразумения, которое постоянно творится в современной Англии. Чтобы вытащить людей из лачуги, их переселяют в доходный дом, и поначалу здоровая человеческая душа ненавидит и то, и другое. Первое желание человека – убежать как можно дальше от лачуги, даже если это приведет его в густонаселенный муравейник. Второе желание, естественно, уйти из муравейника, даже если это приведет обратно в лачугу. Но я не держу сторону ни Хаджа, ни Гаджа, и я думаю, что ошибки этих двух известных почтенных мужей проистекают из одного простого факта: они возникли из-за того, что ни Хадж, ни Гадж не задумывались даже на мгновение о том, в каком доме сам человек, вероятно, хотел бы жить. Короче говоря, они не начинали с идеала и, следовательно, не стали практичными политиками.