Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 34)

IV. Последний пример

А теперь, когда эта книга подходит к концу, я шепну читателю на ухо страшную мысль, которая иногда преследовала меня: подозрение, что Хадж и Гадж втайне действуют заодно. Что ссоры, которые они затевают на публике, во многом фальшивы и устраиваются напоказ, и то, как они постоянно играют друг другу на руку, не совпадение. Гадж, плутократ, жаждет анархического индустриализма; идеалист Хадж лирически восхваляет анархию. Гадж хочет, чтобы женщины вышли на работу, потому что их труд дешевле; Хадж называет работу женщины «свободой жить своей жизнью». Гаджу требуются постоянные и послушные рабочие; Хадж проповедует трезвенничество рабочим, а не Гаджу. Гаджу требуется прирученное и робкое население, которое никогда не возьмется за оружие против тирании; Хадж доказывает словами Толстого, что никто не должен браться за оружие. Гадж – от природы здоровый и очень опрятный джентльмен; Хадж искренне проповедует идеал опрятности Гаджа людям, которые не могут себе этого позволить. И главное, Гадж правит с помощью грубой и жестокой системы увольнений, работы до седьмого пота и труда обоих полов, которая полностью несовместима со свободной семьей и неизбежно ее разрушит; поэтому Хадж, протягивая руки к вселенной, с пророческой улыбкой говорит нам, что семью мы все скоро перерастем во славе.

Я не знаю, является ли партнерство Хаджа и Гаджа сознательным или бессознательным. Знаю только, что они оба до сих пор оставляют простого человека без крова. Знаю только, что до сих пор встречаю Джонса, прогуливающегося по улицам в серых сумерках, печально смотрящего на заборы и низкие красные подвесные фонари, которые охраняют обычный дом, где ему следовало бы жить, но он так и не переступил его порог.

V. Заключение

Можно сказать, что моя книга заканчивается там, где ей следовало бы начаться. Я сказал, что крепкие центры современной английской собственности рано или поздно должны быть разрушены, если мы хотим сохранить саму идею собственности среди англичан. Это может быть осуществлено двумя способами: с помощью холодного администрирования абсолютно безразличных чиновников, что называется коллективизмом, или с помощью личного распределения, чтобы получить то, что называется крестьянской собственностью. Я думаю, что последнее решение более достойное и более человечное, потому что оно делает каждого человека своего рода маленьким богом (кажется, кого-то обвиняли в том, что он так охарактеризовал Папу Римского). Человек на своей собственной земле ощущает вкус вечности или, другими словами, вкладывает в работу на четверть часа больше, чем требуется. Но я полагаю, что имею право остановить этот спор, не развивая его далее. Эта книга предназначена не для того, чтобы доказать правоту крестьянского землевладения, а для того, чтобы опровергнуть точку зрения современных мудрецов, которые превращают реформы в рутину. Вся эта книга представляет собой хаотичное и тщательно продуманное отстаивание лишь одного чисто этического факта. И если по какой-то причине кто-то до сих пор не понял смысла этой книги, я закончу ее одной простой притчей, которая не становится хуже от того, что она – быль.

Какое-то время назад некоторые врачи и другие лица, которым по современному закону разрешено командовать своими бедными согражданами, издали указ, согласно которому все девочки должны быть коротко пострижены. Я имею в виду, конечно, лишь тех девочек, чьи родители бедны. Среди богатых девочек процветает множество очень нездоровых привычек, но пройдет еще много времени, прежде чем какие-либо врачи попытаются изменить их силой. Причина этого конкретного вмешательства очевидна: бедняков загнали в такие вонючие и душные подвалы, что им теперь нельзя иметь длинные волосы, потому что в волосах могут завестись вши. Поэтому врачи предлагают избавиться от волос. Им никогда не приходило в голову избавиться от вшей. Тем не менее это можно было сделать. Как это часто случается в большинстве современных дискуссий, главное во всем обсуждении – это то, о чем нельзя упоминать. Для любого христианина (то есть для любого человека со свободной душой) очевидно, что любое принуждение, применяемое к дочери извозчика, должно, по возможности, применяться и к дочери министра. Я не буду задавать вопрос, почему врачи чаще всего не применяют свое правило к дочери министра. Я не буду задавать этот вопрос, потому что знаю ответ. Они не делают этого, потому что не смеют. Но какое оправдание они будут использовать, какой правдоподобный аргумент, чтобы стричь бедных детей, а не богатых? Их аргумент заключается в том, что болезнь с большей вероятностью затронет волосы бедных людей, чем богатых. А почему? Потому что бедные дети вынуждены (вопреки всем инстинктам высокодомашнего рабочего класса) собираться вместе в тесных учебных классах в условиях крайне неэффективной системы общественного обучения и у одного из сорока детей могут быть вши. А почему? Потому что бедняк настолько истощен высокой арендной платой домовладельцу, что его жене часто приходится ходить на работу так же, как и ему. Поэтому ей некогда присматривать за детьми, и поэтому один из сорока учеников окажется грязным. Поскольку на рабочего давят эти двое – домовладелец сидит (буквально) у него на животе, а учитель сидит (буквально) на его голове, – рабочий вынужден сначала пренебрегать волосами своей маленькой девочки по причине бедности, а затем позволить их заразить из-за тесноты и в конце концов позволить их остричь из-за требований гигиены. Он, наверное, гордился волосами своей маленькой девочки. Но он не в счет.

Вооружившись этим простым принципом (или, скорее, прецедентом), социолог весело продвигается вперед. Когда пьяная тирания вдавливает людей в грязь, так что их волосы становятся грязными, научный курс ясен. Отрубать тиранам головы – долго и трудно, намного легче отрезать волосы рабам. Точно так же, если когда-нибудь бедные дети, кричащие от зубной боли, потревожат школьного учителя или артистического джентльмена, будет легко вырвать все зубы беднякам; если их ногти окажутся отвратительно грязными, ногти тоже можно вырвать; а если бедняки станут громко сморкаться, хорошо бы отрезать носы. Внешний вид нашего смиренного земляка можно было бы поразительно упростить, прежде чем с ним покончить. Но все это ничуть не страшнее того жестокого факта, что врач может войти в дом свободного человека, чья дочь растит волосы чистые, как весенние цветы, и приказать их отрезать. Этим людям никогда не приходит в голову, что пример вшей в трущобах говорит нам о непристойности трущоб, а не волос. Волосы ведь имеют корни. Их враг (как и другие насекомые и восточные орды, о которых мы говорили выше) порой может одолеть нас, но это случается нечасто. На самом деле только с помощью вечных институтов, таких как волосы, мы можем проверить такие мимолетные институты, как империи. Если дом построен так, что голова человека, входящего в него, падает с плеч, значит, дом построен неправильно.

Толпа никогда не сможет восстать, если она не будет консервативной, по крайней мере, до такой степени, чтобы сохранить некоторые причины для восстания. Самая ужасная особенность нашей нынешней анархии состоит в том, что большинство древних ударов, нанесенных ради свободы, вообще не будут нанесены сегодня из-за попыток скрыть честные народные обычаи, от которых они произошли. Оскорбление, поднявшее молот Уота Тайлера[195], теперь можно было бы назвать медицинским осмотром. То, что Вирджиний[196] ненавидел и против чего восстал как против гнусного рабства, теперь можно было бы восхвалять как свободную любовь. Жестокая насмешка Фулона[197] «пусть едят траву» теперь может быть представлена предсмертным криком идеалистического вегетарианца. Те великие научные ножницы, что будут стричь кудри бедным школьницам, беспрерывно щелкают все ближе и ближе, срезая все углы и грани искусств и почестей бедняков. Скоро будут выкручивать шеи, чтобы те соответствовали чистым воротникам, и рубить ноги, чтобы влезали в новые ботинки. Людям с ножницами никогда не приходит в голову, что тело – это нечто большее, чем одежда; что суббота создана для человека; что все институты будут судимы на основании того, соответствуют ли они нормальной плоти и духу. Не терять голову – испытание на политическое здравомыслие. Не терять волосы – испытание на художественное здравомыслие.

Итак, вся притча и цель этих последних страниц, да и всех страниц этой книги, состоит в утверждении, что мы должны немедленно начать все сначала и начать с другого конца. Начну с волос маленькой девочки. Я знаю, что они в любом случае хороши. Что бы там ни было злом, но хорошая мать гордится красотой своей дочери, и это хорошо. Это одна из тех несокрушимых нежностей, которые служат пробным камнем всех возрастов и рас. Если другие вещи мешают этому, то их нужно убрать. Если землевладельцы, законы и наука против, то их нужно убрать. Рыжими волосами беспризорницы из сточной канавы я подожгу всю современную цивилизацию. Поскольку у девочки должны быть длинные волосы, у нее должны быть чистые волосы; поскольку у нее должны быть чистые волосы, у нее не должно быть нечистого дома; поскольку у нее не должно быть нечистого дома, у нее должна быть свободная и отдохнувшая мать; поскольку у нее должна быть свободная мать, у нее не должно быть домовладельца-вымогателя; поскольку не должно быть вымогателя, должен быть передел собственности; поскольку должен быть передел собственности, должно быть преобразование в стране. Эту маленькую беспризорницу с золотисто-рыжими волосами, которую я только что увидел, когда она протопала мимо моего дома, нельзя стричь, калечить и переделывать; ее волосы не должны быть коротко острижены, как у осужденного; нет, все царства земли должны быть изрублены и изуродованы, лишь бы ей было удобно. Она – человеческий и священный образ; повсюду вокруг нее социальная ткань будет колебаться, разрываться и падать; столпы общества сотрясутся, и крыши веков обрушатся вниз, и ни один волос с ее головы не упадет.