Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 33)

Сопротивляясь этой ужасной теории Души Улья, мы, христиане, выступаем не за себя, а за все человечество: за основную и уникальную человеческую идею о том, что один хороший и счастливый человек – самоцель, что душу стоит спасать. Более того, тем, кто любит такие биологические фантазии, можно было бы ответить, что мы выступаем как вожди и защитники целой части природы, князья дома, чей отличительный знак – позвоночник, мы отстаиваем молоко матери и отвагу ее странствующего детеныша, мы говорим от имени трогательного рыцарства собаки, игривости и своенравия кошек, спокойной привязанности лошади, одиночества льва. Однако более уместно утверждать, что прославление общества в том виде, в каком оно имеется у насекомых, означает преобразование и растворение одной из черт, которые были особенными символами человека. В облаке и смятении мух и пчел меркнет, и теряется, и постепенно исчезает идея человеческой семьи. Улей стал больше дома, пчелы уничтожают своих властителей; что оставила саранча, то доела гусеница; а маленький домик и сад нашего друга Джонса совсем плох.

II. Логическая ошибка подставки для зонтиков

Когда лорд Морли[190] сказал, что Палату лордов нужно либо исправить, либо распустить, он использовал выражения, вызвавшие некоторую путаницу; потому что может показаться, что исправление и прекращение в чем-то схожи. Я хочу особо подчеркнуть тот факт, что исправление и прекращение противоположны друг другу. Вы чините вещь, потому что она вам нравится, и прекращаете дело, потому оно вам не нравится. Исправить – значит укрепить. Я, например, не верю в олигархию; так что я бы исправил Палату лордов с той же охотой, как и тиски для пыток. С другой стороны, я верю в семью, поэтому я бы исправлял семью, как чинил бы стул; и я вовсе не стану отрицать, что современная семья – это стул, который нужно починить. И тут мы затрагиваем важную черту, присущую массе современных передовых социологов. Вот два института, которые всегда были основополагающими для человечества: семья и государство. Я считаю, что анархисты не верят ни в то, ни в другое. Совершенно несправедливым будет утверждение, что социалисты верят в государство, но не верят в семью: тысячи социалистов верят в семью больше, чем любой консерватор. Но справедливо утверждать, что в то время, как анархисты пытаются положить конец и тому, и другому, социалисты особенно заняты исправлением (то есть укреплением и обновлением) государства, а укреплением и обновлением семьи специально не занимаются. Они ничего не делают для определения функций отца, матери и ребенка как таковых; они больше не подтягивают гайки механизма семьи; они не обводят чернилами поблекшие линии старого чертежа. С государством они это делают; налаживают его механизмы, чернят его черные догматические линии, делают правительство во всех отношениях сильнее, а в некоторых отношениях даже более жестоким, чем прежде. Оставляя дом в руинах, они восстанавливают улей, особенно его жала. Действительно, некоторые схемы реформы закона о труде и бедных, недавно выдвинутые выдающимися социалистами, сводятся лишь к тому, чтобы поставить наибольшее число людей под деспотическую власть мистера Бамбла[191]. Очевидно, прогресс означает подталкивание вперед – силами полиции.

То, что я хочу подчеркнуть, можно было бы выразить так: социалисты и большинство социальных реформаторов четко осознают грань между вещами, принадлежащими государству, и вещами, принадлежащими обычному хаосу или природному хаосу; они могут заставить детей ходить в школу до восхода солнца, но они не будут пытаться заставить солнце встать; они не будут, как Канут[192], отгонять море, а только лишь купальщиков. Но внутри контура государства их линии спутаны и сущности сливаются друг с другом. У них нет твердого инстинктивного ощущения того, что одна вещь по своей природе должна быть частной, а другая – публичной, что одна вещь обязательно ограничена, а другая свободна. Вот почему понемногу и очень тихо у англичан крадут личную свободу, как незаметно крадут личную землю с шестнадцатого века.

Я могу это кратко передать небрежным сравнением. Социалист – человек, который думает, что трость – это зонтик, потому что и то, и другое ставят в подставку для зонтиков. Но они такие же разные, как боевой топор и ложка для обуви. Основная идея зонта – ширина и защита. Основная идея палки – стройность и, отчасти, нападение. Трость – это меч, зонтик – это щит, щит от безымянного врага – враждебной, но анонимной вселенной. Следовательно, более правильным будет считать зонтик крышей; это своего рода складной дом. Но жизненная разница идет гораздо глубже, чем это, и разветвляется на два царства человеческого разума с пропастью между ними. Дело в том, что зонтик – это щит от врага, столь настоящий, что может просто мешать; тогда как трость – это меч против врагов, настолько воображаемый, что доставляет удовольствие. Трость – это не просто меч, а придворный меч, предмет чисто церемониального чванства. Эту эмоцию нельзя выразить никаким образом, кроме как сказать, что мужчина с тростью в руке чувствует себя так же, как мужчина с мечом в ножнах. Но никто никогда не питал чрезмерных чувств по поводу зонтика: это удобство, как и придверный коврик. Зонтик – необходимое зло. Трость – совершенно ненужное добро. Это, как мне кажется, настоящее объяснение бесконечной потери зонтиков; я не слышал, чтобы люди теряли трости. Ибо трость – это удовольствие, предмет личной собственности; его не хватает, даже когда он не нужен. Когда моя десница забудет свою трость, пусть она забудет и меня[193]. Но кто угодно может забыть зонтик, как любой может забыть сарай, в котором пережидал дождь. Всякий может забыть необходимую вещь.

Если бы я решился продолжить аналогию, я мог бы вкратце сказать, что вся ошибка коллективистов состоит в утверждении, что раз двое мужчин могут укрыться под одним зонтом, следовательно, двое мужчин могут использовать одну трость. Зонтики, возможно, можно было бы заменить на какие-то общие навесы, закрывающие определенные улицы от определенных осадков. Но идея размахивать общей палкой – абсолютный вздор; как если бы речь шла о закручивании общих усов. Мне скажут, что это откровенная фантазия и что никакой социолог не предлагает подобных глупостей. Извините, но они действительно такое делают. Я проведу точную параллель к смешению тростей и зонтов – такой параллелью будет постоянно повторяемое предложение реформ. По крайней мере шестьдесят социалистов из ста, когда говорят об общих прачечных, сразу переходят к общим кухням. Это так же механистично и неразумно, как и приведенный мною фантастический случай. Трости и зонтики – это жесткие стержни, которые входят в отверстия в стойке в прихожей. Кухни и прачечные – это большие помещения, жаркие, полные сырости и пара. Но сущность и функция этих двух помещений совершенно противоположны. Есть только один способ стирки рубашки; то есть только один правильный способ. В рваных рубашках нет вкуса и фантазии. Никто не скажет: «Томпкинс любит рубашки с пятью прорехами, но лично я предпочитаю старые добрые четыре дыры». Никто не скажет: «Эта прачка рвет левую штанину моей пижамы, но если я на чем и настаиваю, так это на дыре в правой штанине». Идеальная стирка – просто вернуть вещь обратно постиранной. Но ни в коем случае нельзя сказать, что идеальная форма готовки – просто подать продукты приготовленными. Готовка – это искусство; в нем есть личность и даже извращенность, поскольку искусство по определению должно быть личным и может быть извращенным. Я знаю человека, не особо изысканного, который не притронется к сосискам, если они не сожжены дотла. Он хочет, чтобы его сосиски были прожарены до черноты, но он не настаивает на том, чтобы его рубашки были превращены в лохмотья. Я не говорю, что такие случаи кулинарного изыска имеют большое значение. Я не говорю, что коллективный идеал должен уступить им место. Я говорю о том, что коллективный идеал не осознает этой разницы и поэтому изначально устроен не так, как надо: он смешивает полностью общественные вещи с вещами в высшей степени индивидуальными. Возможно, нам следует принять общие кухни в период социального кризиса, точно так же, как мы должны принять общее кошачье мясо во время осады. Но культурный социалист, совершенно непринужденный, ни в коем случае не находящийся в осаде, говорит об общих кухнях так, как если бы они были тем же самым, что и общественные прачечные. Это с самого начала показывает, что он неправильно понимает человеческую природу. Эти вещи отличаются так же, как трое людей, поющих один и тот же припев, от трех людей, играющих три мелодии на одном фортепиано.

III. Ужасная обязанность Гаджа

В ссоре, о которой я говорил ранее, между энергичным прогрессистом и упрямым консерватором (или, говоря более мягким языком, между Хаджем и Гаджем) в настоящий момент противостояние обострилось. Тори говорит, что хочет сохранить семейные ценности в Синдертауне; социалист весьма разумно указывает ему, что в настоящее время в Синдертауне нет никаких семейных ценностей, которые следовало бы сохранить. Но Хадж, социалист, в свою очередь выражается весьма туманно и никак не дает нам понять, стал бы он сохранять семейные ценности, если бы их там обнаружил, и стал бы восстанавливать их там, где они пропали. Все это очень сбивает с толку. Послушать тори, так иной раз покажется, будто он хотел бы укрепить семейные узы, которых нет; послушать социалиста – он вроде бы желает ослабить узы, которые никого не связывают. Вопрос, который мы все хотим задать им обоим, – это изначальный идеальный вопрос: «Хотите ли вы вообще сохранить семью?» Если Хадж, социалист, действительно хочет сохранить семью, он должен быть готов к естественным ограничениям, различиям и разделению труда в семье. Он должен вынести мысль, что женщина предпочитает частный дом, а мужчина – общественные места. Он должен каким-то образом смириться с идеей о том, что женщина будет женственной, что означает не мягкой и уступчивой, а хозяйственной, бережливой, порой довольно жесткой и всегда насмешливой. Он должен без трепета выдержать представление о ребенке, который будет ребячливым, то есть полным энергии, но не рвущимся к независимости: по сути, ребенок так же жаждет родительского авторитета, как всего нового и ирисок. Если мужчина, женщина и ребенок будут жить вместе в свободных и суверенных домах, эти древние отношения вернутся, и Хадж должен смириться с этим. Он может избежать этого, только разрушив семью, загоняя представителей обоих полов в бесполые ульи и орды и воспитывая всех детей как детей государства, подобно Оливеру Твисту. Но если столь суровые слова должны быть адресованы Хаджу, то и Гадж не избежит серьезного порицания. Для тори простая истина, которую нужно высказать довольно резко, заключается в том, что, если он хочет, чтобы семья сохранилась, если он хочет быть достаточно сильным, чтобы противостоять раздирающим силам нашей, по существу, дикой коммерции, он должен пойти на очень большие жертвы и постараться уравнять собственность. Подавляющая масса англичан в данный момент слишком бедна, чтобы иметь собственные дома. Они настолько домашние, насколько могут; они гораздо более домашние, чем правящий класс, но они не могут получить все то хорошее, что изначально заложено в институте семьи, просто потому, что им не хватает на это денег. Мужчина должен проявлять определенное великодушие, вполне законно выражающееся в разбрасывании денег, но если в данных обстоятельствах он может это сделать, лишь разбазаривая еду, предназначающуюся его семье на неделю, то он не великодушен, а подл. Женщина должна отстаивать некую мудрость, выражающуюся в правильной оценке вещей и разумном хранении денег, но как ей хранить деньги, если их нет? Ребенок должен смотреть на мать как на источник естественного веселья и поэзии, но как он может это делать, если ее фонтану, как и другим фонтанам, не разрешено фонтанировать? Какие шансы есть у этих древних искусств и функций в таком ужасающе перевернутом доме? Доме, где женщина ходит на работу, а мужчина нет; и ребенок по закону вынужден считать требования своего учителя более важными, чем требования матери? Нет, Гадж и его друзья из Палаты лордов и Карлтон-клуба[194] должны принять решение по этому поводу, и побыстрее. Если они довольны тем, что Англия превратилась в улей и муравейник, кое-где украшенный несколькими высохшими бабочками, играющими в старую игру, называемую домашним хозяйством, в перерывах между бракоразводными процессами, тогда пусть они получат свою империю насекомых – они найдут множество социалистов, которые дадут им это. Но если они хотят иметь домашнюю Англию, они должны «раскошелиться», как говорится, в гораздо большей степени, чем любой радикальный политик осмелится предложить; они должны вынести бремя гораздо более тяжелое, чем бюджет, и удары гораздо более смертоносные, чем налог на наследство, ибо единственная спасительная мера – не что иное, как распределение огромных состояний и крупных имений. Сейчас мы сможем избежать социализма только с помощью столь же масштабного преобразования, как социализм. Если мы хотим сохранить частную собственность, мы должны распределять собственность почти так же строго и широко, как это сделала Французская революция. Если мы хотим сохранить семью, мы должны полностью преобразовать страну.