Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 26)

VII. Смирение миссис Гранди[149]

Короче говоря, новое образование столь же сурово, как и старое, независимо от того, выше оно прежнего или нет. Самое свободное модное веяние, как и самая строгая формула, зажато рамками авторитета. Гуманный отец запрещает играть в солдатики, потому что считает, что солдатом быть неправильно. Никто не делает вид, да и не может сделать вид, будто так считает сам мальчик. У обычного мальчика определенно складывается впечатление: «Если твой отец пуританин, тебе нельзя играть в солдатики по воскресеньям. Если отец социалист, нельзя играть в солдатики даже в будние дни». Все учителя абсолютно догматичны и авторитарны. Свободное образование невозможно, потому что, предоставив ребенку свободу, вы вообще не сможете его воспитывать. В таком случае будет ли хоть какая-то разница между наиболее закоренелыми конвенционалистами и самыми блестящими и причудливыми новаторами? Есть ли разница между самым строгим отцом и самой безрассудной и отчаянной незамужней тетушкой? Да, разница есть. Разница в том, что строгий отец по-своему демократ. Он побуждает к чему-либо не потому, что так надо по его личному мнению, а потому, что (согласно его собственной замечательной республиканской формуле) «Все так делают». Традиционная власть действительно требует некой народной санкции; нетрадиционный авторитет в ней не нуждается. Пуританин, запрещающий играть в солдатики в воскресенье, по крайней мере, выражает пуританское мнение, а не только свое собственное. Он не деспот: он и есть демократия, тираническая демократия, возможно, жесткая и провинциальная демократия, но он совершил два наивысших мужественных поступка – он боролся и взывал к Богу. Вето нового специалиста по образованию подобно вето Палаты лордов: оно и не притворяется, будто выражает волю народа. Эти новаторы всегда говорят о зардевшейся от смущения миссис Гранди. Не знаю, более ли скромна миссис Гранди, чем они, но я уверен, что она более смиренна.

Но есть еще одна сложность. Более анархичный современный человек может попытаться избежать дилеммы, заявив, что образование должно быть только расширением ума, раскрытием всех органов восприятия. Свет, как он говорит, должен озарить тьму, а всем слепцам, жмущимся по уродливым темным уголкам, будет позволено воспринимать знание и расширять кругозор – короче говоря, просвещение должно пролиться на темнейшие места Лондона. Вот только проблема в том, что нет этого самого темного Лондона. Лондон совсем не темный, даже ночью. Мы говорили ранее, что если бы образование было материально, то его бы не существовало. Теперь мы можем сказать, что если образование – это абстрактное расширение кругозора, то и недостатка в нем нет. Его слишком много. На самом деле, кроме образования, ничего не существует.

Необразованных людей нет. Все в Англии образованны, только большинство людей получают неправильное образование. Государственные школы были не первыми школами, а одними из последних созданных школ: Лондон давал образование своим жителям задолго до появления Лондонского школьного совета. Эта ошибка проверяется практикой. Настойчиво утверждают, что, если ребенка не воспитать в лицензированных школах, он останется варваром. Я бы хотел, чтобы он так и сделал. Увы, каждый ребенок в Лондоне становится высокоцивилизованным человеком. Но здесь так много разных цивилизаций, большинство из которых родились уставшими. Любой скажет вам, что беда не столько в том, что старые все еще глупы, а в том, что молодые уже мудры. Даже не посещая школу, беспризорник получит образование, он станет даже чересчур образованным. Настоящая цель наших школ должна заключаться не столько в том, чтобы предлагать сложность, сколько в том, чтобы восстановить простоту. Вы услышите, как почтенные идеалисты заявляют, что мы должны вести войну с невежеством бедняков, но на самом деле нам лучше пойти войной на их знания. Настоящие учителя должны противостоять своего рода ревущему водопаду культуры. Прогульщик учится весь день. Если дети не таращатся на большие буквы в азбуке, им достаточно всего лишь выйти на улицу и посмотреть на большие буквы на вывеске. Если им не нравятся цветные карты, предоставляемые школой, они могут разглядывать цветные карты, предоставляемые Daily Mail. Если им надоест изучать электричество, они могут сесть на электрический трамвай. Если их не волнует музыка, они могут выпивать. Если они не будут работать, чтобы получить приз от своей школы, они могут работать, чтобы получить приз от Prizy Bits. Если они не могут узнать достаточно о законе, чтобы угодить учителю обществознания, они узнают достаточно, чтобы избежать столкновения с полицейским. Если они не будут изучать историю с правильной стороны в учебниках истории, они будут изучать ее с неправильной стороны в партийных газетах. И в этом трагедия всего образовательного предприятия: лондонские бедняки, весьма сообразительный и цивилизованный класс, учатся всему задом наперед, учатся неправильным путем даже тому, что правильно. Они не ищут первых принципов права в своде законов; они находят выводы из него в полицейских сводках. Они не видят истин политики в политических опросах: они видят политическую ложь на всеобщих выборах.

Но каковы бы ни были драмы лондонских бедняков, они не имеют ничего общего с тем, что они якобы необразованны. Они не остаются без руководства, их направляют постоянно, искренне, взволнованно, только направляют неправильно. Бедные вовсе не остаются без внимания: их притесняют, а скорее, преследуют. В Лондоне нет людей, к которым не обращались бы богатые: призывы богатых раздаются с каждого рекламного щита и на каждой избирательной кампании. Ибо всегда следует помнить, что странное, резкое уродство наших улиц и костюмов – порождение не демократии, а аристократии. Палата лордов возражала против обезображивания набережной трамваями. Но большинство богатых людей, которые уродуют стены зданий своей рекламой, на самом деле состоят в Палате лордов. Пэры украшают загородные поместья, делая уродливыми городские улицы. Это, однако, в скобках. Дело в том, что бедняки в Лондоне не остаются одни, они оглушены и сбиты с толку хриплыми и деспотическими советами. Они не похожи на овец без пастыря. Они больше похожи на одну овцу, на которую кричат двадцать семь пастырей. Все газеты, все новые рекламные объявления, все новые лекарства и новые теологии, все сияние и рев газа и латуни современности – вот чему национальная школа должна противостоять, если может. Я не стану вопрошать, лучше ли наше начальное образование варварского невежества: дело в том, что варварского невежества не существует. Я не сомневаюсь, что наши школы пригодились бы необразованным мальчикам – но необразованных мальчиков не существует. Современная лондонская школа должна быть не просто яснее, добрее, умнее и быстрее невежества и тьмы. Она также должна быть яснее открытки, умнее конкурса лимериков, быстрее трамвая и уютнее таверны. Фактически школа обязана принять участие в этой всеобщей борьбе и даже несет за это ответственность. Не станем отрицать, что есть свет, который должен победить тьму. Но здесь нам требуется свет, который может победить свет.

VIII. Сломанная радуга

Я возьму один случай, который будет служить как символом, так и примером: случай цвета. Мы слышим, как реалисты (эти сентиментальные парни) говорят о серых улицах и серой жизни бедняков. Однако бедняцкие кварталы можно назвать какими угодно, но только не серыми; они пестрые, полосатые, пятнистые, пегие и в заплатах, как лоскутное одеяло. Хокстон[150] недостаточно эстетичен, чтобы быть монохромным, и в этом нет ничего от кельтских сумерек[151]. На самом деле лондонский беспризорник ходит невредимым среди цветных печей. Посмотрите, как он идет вдоль ряда рекламных щитов, и сначала вы увидите его на фоне светящейся зелени, как путешественника в тропическом лесу, затем он предстанет черным, как птица, на фоне яркой синевы Южной Франции, а теперь он проходит через красные поля, как золотистые леопарды Англии. Он должен понять иррациональный восторг возгласа Стивена Филлипса[152] о «более синем синем и более зеленом зеленом». Нет синего более синего, чем синий у Рекитта[153], и нет черного чернее, чем у Дэя и Мартина[154], нет более ярко-желтого цвета, чем у горчицы Колмана[155]. Если, несмотря на этот хаос красок, подобный сломанной радуге, душа маленького мальчика не опьянена искусством и культурой, причина, конечно, не вo всеобщей серости и не в тупости его чувств. Дело в том, что цвета представлены в неправильной связи, в неправильном масштабе и, прежде всего, ради неправильной цели. Нашему мальчику не хватает не цвета, а философии цвета. Короче говоря, в синем Рекитта нет ничего плохого, за исключением того, что синий не должен быть синим Рекитта. Синий принадлежит не Рекитту, а небу; черный принадлежит не Дэю и Мартину, а бездне. Даже самые прекрасные плакаты – всего лишь малость, раздутая до огромного масштаба. В часто встречающейся рекламе горчицы есть что-то особенно раздражающее: приправа, небольшая роскошь, в больших количествах ее потреблять невозможно. Прямое издевательство – демонстрировать на этих голодающих улицах так много горчицы и так мало мяса. Желтый – яркий пигмент; горчица – острое удовольствие. Но смотреть на эти желтые моря – все равно что глотать галлоны горчицы. От такого угощения либо умрешь, лишь напрочь перестанешь различать вкус горчицы.