Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 28)
X. Аргумент в пользу частных школ
Слово «успех», конечно, может использоваться в двух смыслах: по отношению к вещи, служащей своей непосредственной и особой цели, как, например, колесо, которое крутится; или по отношению к чему-то, что способствует общему благу, например, говоря про колесо в смысле полезного открытия. Одно дело сказать, что летательный аппарат Смита имел неудачную конструкцию, и совсем другое – сказать, что Смиту не удалось создать летательный аппарат. В этом и заключается большая разница между старыми частными английскими школами и новыми государственными школами. Возможно, старые частные школы (как я лично думаю) в конечном итоге ослабляют страну, а не укрепляют ее, и, следовательно, в этом смысле они неэффективны. Но есть такое понятие, как эффективная неэффективность. Вы можете построить такой летающий корабль, чтобы он летал, даже если при этом он вас угробит. Сейчас система частных школ может работать неудовлетворительно, но она работает; частные школы могут не достичь того, чего мы хотим, но они достигают того, чего хотят они сами. Государственные начальные школы в этом смысле вообще ничего не достигают. Очень трудно указать на какого-нибудь бездельника на улице и сказать, что он воплощает идеал, ради которого работало народное образование, в то время как глупый розовощекий мальчик из Итона действительно воплощает идеал, которого придерживаются также директора Харроу и Винчестера. У аристократических просветителей есть положительная цель – выпускать джентльменов, и они действительно выпускают джентльменов, даже когда исключают их из школы. Специалисты в области образования из государственных школ сказали бы, что у них была гораздо более благородная идея – воспитывать будущих граждан. Я признаю, что это гораздо более благородная идея, но где же граждане? Я знаю, что мальчик из Итона закостенел в своем довольно глупом и сентиментальном стоицизме светского человека. Мне не кажется, что мальчик на побегушках придерживается республиканского стоицизма, присущего гражданину. Учащийся частной школы действительно скажет со свежим и невинным высокомерием: «Я английский джентльмен». Но невозможно с той же легкостью представить себе, как мальчик из бедной семьи поднимает голову к звездам и произносит:
Часто говорят, что великие реформаторы или хозяева судеб могут добиться каких-то конкретных и практических реформ, но они никогда не осуществляют свои замыслы во всей полноте и не удовлетворяют свои души. Я считаю, что в некотором смысле это клише совершенно не соответствует действительности. В результате странной инверсии политический идеалист часто не получает того, о чем просит, но получает то, чего хочет. Безмолвное давление его идеала длится намного дольше и меняет мир в гораздо большей степени, чем реальность, с помощью которой он пытался этот идеал воплотить. Пропадают слова, которые он считал столь практичными, что остается, так это дух, который он считал недостижимым и даже невыразимым. Его планы не выполняются; его видение воплотится. Таким образом, десять или двенадцать писаных конституций Французской революции, которые казались их авторам столь важными, кажутся нам эфемерными, как самые безумные фантазии. Реальностью, неизменным фактом в Европе остается их идеал и видение. Республика, идея страны, полной простых граждан с минимумом манер и минимумом богатства, – это видение восемнадцатого века стало реальностью двадцатого. Так что я думаю, подобное всегда происходит с инициатором социальных реформ, желательных или нежелательных. Все его схемы потерпят неудачу, все инструменты сломаются в его руках. Его компромиссы рухнут, уступки окажутся бесполезными. Он должен подготовиться к своей судьбе: он не добьется ничего, кроме главного стремления своего сердца.
Итак, если можно сравнивать очень маленькие вещи с очень большими, можно сказать, что частные английские аристократические школы могут претендовать на успех и величие того же рода, что и французская демократическая политика. По крайней мере, они могут претендовать на такое же превосходство над рассеянными и неуклюжими попытками современной Англии организовать всеобщее образование. Этот успех затронул учеников всех частных школ Британской империи – успех, который они сами преувеличивали, но все же он существовал и имел бесспорную форму и масштаб. Этот успех был обусловлен главным, господствующим фактором, который сотворили руководители наших частных школ – они точно знали, какого мальчика им хотелось бы воспитать. Они хотели чего-то конкретного и это что-то получили – вместо того, чтобы работать со всеохватывающей мечтой, желая многого и не получая ничего.
Единственный вопрос – качество того, что у них получилось. Есть что-то очень раздражающее в том обстоятельстве, что, когда современные люди нападают на институт, который действительно нуждается в реформе, они всегда атакуют его по неправильным причинам. Так, многие противники частных школ, считающие себя демократами, исчерпали аргументы в бессмысленных атаках на изучение греческого языка. Я могу понять, почему греческий язык может рассматриваться как бесполезный, особенно теми, кто жаждет броситься в беспощадную коммерцию, которая противоположна сути гражданства; но я не понимаю, как этот предмет можно считать недемократичным. Я вполне понимаю, почему мистер Карнеги[170] ненавидит греческий язык: подсознательно и прочно он помнит, что в любом самоуправляющемся греческом городе он был бы убит. Но я не могу понять, почему наугад названный демократ, скажем мистер Квелч или мистер Уилл Крукс, я или мистер Джон М. Робертсон, должен выступать против изучения греческого алфавита, который был алфавитом свободы. Почему радикалам так не нравится греческий язык? На этом языке написана вся самая ранняя и, видит Бог, самая героическая история радикальной партии. Почему же греческий язык должен вызывать отвращение у демократа, если само слово «демократ» – греческое?
Схожая, хотя и менее серьезная ошибка заключается в том, что спорт в частных школах подвергается нападкам как нечто, пропагандирующее животное начало и жестокость. Однако животная жестокость вовсе не свойственна английским частным школам, там процветает иной порок – моральное давление, проистекающее из-за общего отсутствия морального мужества в атмосфере частной школы. Эти школы в целом действительно поощряют физическое мужество, но они не просто препятствуют нравственному мужеству, они уничтожают его. Конечным продуктом такого воспитания становится пресловутый английский офицер, который не осмеливается даже надеть яркий мундир, за исключением тех случаев, когда цвета его едва различимы в дыму битвы. Это, как и все проявления нашей нынешней плутократии, совершенно современное явление. Оно было неизвестно старым аристократам. Черный принц[171] наверняка попросил бы, чтобы любой рыцарь, у которого хватило храбрости поднять свое знамя среди врагов, также имел смелость поднять его и среди друзей. Что касается нравственной храбрости, то дело не столько в том, что частные школы слабо ее поддерживают, сколько в том, что они ее жестко подавляют. Но физическую храбрость они в целом поддерживают; а физическая храбрость – великолепная основа. Один великий мудрый англичанин восемнадцатого века верно сказал: если человек потеряет эту добродетель, он никогда не сможет быть уверен, сохранит ли он какую-либо иную. Утверждение, что физическая храбрость связана с жестокостью, – самая подлая и больная ложь современности. Толстовцы и киплингисты едины лишь в отстаивании этой лжи – их споры по этому поводу сводятся к сектантским разногласиям: один говорит, что от храбрости нужно и вовсе отказаться, потому что она связана с жестокостью, а другой утверждает, что жестокость очаровательна, потому что в ней проявляется храбрость. Но все это, слава Богу, ложь. Телесная энергия и отвага могут сделать человека глупым, безрассудным, тупым, пьяным или голодным, но не злобным. И мы можем, не кривя душой, признать (не присоединяясь к тем похвалам, которыми представители частных школ всегда сами осыпают себя), что физическое воспитание действительно помогает устранить из частных школ примитивную жестокость. Жизнь в английской частной школе очень похожа на английскую общественную жизнь, к которой она готовит своих учеников, в особенности схож принцип, согласно которому любые вещи будут либо очень открытыми и соответствующими обычаям и условностям, либо их придется засекретить. Да, в частных школах присутствует жестокость, равно как и клептомания, тайное пьянство и безымянные пороки. Но эти гадости не процветают при дневном свете и не поддерживаются общепринятыми нормами школы, как и жестокость. Тройка угрюмых мальчишек прячется по углам и, кажется, всегда занята каким-то скверным делом: может быть, непристойным чтением, может быть, первыми опытами пьянства, а иногда их секретом может оказаться притеснение младших. Но здесь притеснитель не станет похваляться. Пословица гласит, что школьные притеснители всегда трусливы, но эти более чем трусливы – они стеснительны.