Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 21)

IX. Искренность и виселицы

Поэтому, когда говорят, что традиция, лишающая женщин избирательного права, лишает женщин также активной жизни, общественного влияния и гражданства, позвольте нам немного более трезво и строго спросить, от чего традиция на самом деле ограждает женщину. Она определенно ограждает женщину от коллективного акта принуждения, акта наказания толпой. Человеческая традиция действительно говорит, что если двадцать человек повесят человека на дереве или фонарном столбе, то это будут двадцать мужчин, а не двадцать женщин. Я не думаю, что любой разумный сторонник суфражисток станет отрицать, что исключение из этой обязанности, по крайней мере, может считаться не только запретом, но и защитой. Ни один честный человек не отвергнет с ходу мысль, что мы предпочитаем иметь лорда-канцлера, но не леди-канцлера отчасти потому же, почему предпочитаем иметь предводителя, а не предводительницу, палача, но не палачиху. И не надо вторить нынешнему мнению, будто в современной цивилизации от женщин не потребуется реально арестовывать, приговаривать или убивать – дескать, все это делается опосредованно: специалисты убивают наших преступников так же, как другие специалисты убивают наш скот. Настаивать на этом – значит настаивать не на реальности голосования, а на его иллюзорности. Демократия задумывалась как более прямой, а не косвенный способ правления, и если мы все не чувствуем себя тюремщиками, тем хуже для нас и для заключенных. Если это действительно не женская работа – заключать под стражу грабителя или тирана, то ситуация не станет лучше оттого, что женщина не заметит, как она делает все это. Уже плохо, что теперь мужчины могут объединяться только заочно, а когда-то могли объединяться на улице. Уже плохо, что голосование мужчин превратилось в иллюзию. Гораздо хуже, что великий класс женщин добивается права на голосование, потому что голосование – это иллюзия, ведь будь оно реальным, их бы от него мутило. Если право женщин голосовать не означает реальной силы, стоящей за ней, то оно не означает того, что должно означать. Женщина может поставить галочку на бумаге так же, как и мужчина; ребенок мог делать это не хуже женщины, и шимпанзе после нескольких уроков справится не хуже ребенка. Но дело не сводится к галочке на бумаге; каждый должен видеть в ней то, чем она и является в конечном итоге: геральдическую лилию, клеймо, подпись под смертным приговором. И мужчинам, и женщинам следует прямо смотреть в лицо тому, что они делают или заставляют делать других; встретиться с этим лицом к лицу или перестать это делать.

В тот ужасный день, когда публичные казни были отменены, скрытые от глаз казни были возобновлены и утверждены, возможно, навсегда. То, что совершенно не соответствует моральным устоям общества, нельзя безопасно делать средь бела дня, но я не вижу причин, по которым мы не можем и впредь жечь еретиков живьем в закрытом помещении. Весьма вероятно (говоря в манере, которую глупо называют ирландской), что если бы казни оставались публичными, то казни бы вовсе перевелись. Старые наказания под открытым небом, позорный столб и виселица, по крайней мере, возлагали бремя ответственности на Закон; и на практике они давали толпе возможность бросать не только тухлые яйца, но и розы; кричать не только «Распни», но также и «Осанна». Но мне не нравится, когда публичный палач превращается в частного палача. Я считаю, что это нечестное, на восточный манер зловещее дело, которое пахнет гаремом и тахтой, а не форумом и рынком. В наше время чиновник утратил общественную честь и достоинство обычного палача. Он всего лишь подносит веревку.

Здесь, однако, я привожу этот довод в защиту непреклонной публичности только для того, чтобы подчеркнуть: женщины были ограждены именно от нее, а не от чего-то другого. Я также хочу подчеркнуть тот факт, что примитивное современное сокрытие жестокости не меняет ситуацию, если только мы открыто не заявляем, что даем избирательное право не только потому, что это власть, но и потому, что оно уже не имеет отношения к власти, иными словами, что женщины будут не столько голосовать, сколько играть в голосование. Я полагаю, что ни одна суфражистка не смирится с таким подходом и некоторые суфражистки будут полностью отрицать, что человеческая потребность в боли и наказаниях – уродливое, унизительное свойство и что женщин от этого уберегли не только по дурным, но, глядишь, и по добрым причинам. На этих страницах я неоднократно отмечал, что ограничения, придуманные для женщин, могут быть как тюремными стенами, так и стенами храма, строгими правилами для жрицы, а не для изгоя. Я показал это выше, на примере торжественных мантий, похожих на женское платье. И точно так же, быть может, мужчины не сглупили, постановив, что женщина, как и священник, не должна проливать кровь.

X. Высшая анархия

Но есть еще один факт – забытый, потому что мы, современные люди, забываем, что существует женская точка зрения. Женская мудрость отчасти означает не только здравую осторожность в отношении наказания, но и здравую осторожность в отношении абсолютных правил. Было что-то женственное и извращенно-верное в той фразе Уайльда, что к людям следует относиться не как к правилу, а как к исключениям. Из уст мужчины это замечание звучит несколько женственно: Уайльду не хватало мужской силы догм и демократического сотрудничества. Но если бы это сказала женщина, это было бы просто правдой: женщина действительно относится к каждому человеку как к особенной личности. Другими словами, она выступает за анархию, за очень древнюю и спорную философию – за анархию не в смысле отсутствия обычаев в жизни (что немыслимо), а в смысле отсутствия правил для мышления. Женщине почти наверняка мы обязаны всеми традиционными и действенными методами, которые нельзя найти в книгах, особенно образовательных: именно она первая дала ребенку угощение за то, что он хорошо себя вел, или поставила его в угол за непослушание. Это несекретное знание иногда называют практическим методом, а иногда – смекалкой или материнской мудростью. Последняя фраза очень точна, потому что никто никогда не называл это отцовской мудростью.

Если анархия не срабатывает, ее называют тактом. Такт называют анархией, когда он срабатывает. И мы должны понимать, что в одной половине мира – в частном доме – он работает. Мы, современные люди, постоянно забываем, что необходимость четких правил и грубых наказаний не очевидна, что можно много сказать о благожелательном беззаконии самодержца, особенно в малом масштабе; короче говоря, власть – это лишь одна сторона жизни. Другая сторона жизни называется обществом, и тут, как мы все знаем, доминируют женщины, а женщины всегда подтвердят, что их королевство управляется лучше, чем наше, потому что (в логическом и юридическом смысле) им вообще не управляют. «Всякий раз, когда возникают настоящие трудности, – говорят они, – когда мальчик ведет себя скверно или тетя скупа, когда глупая девушка неудачно выходит замуж, а испорченный мужчина отказывается жениться, все ваши сложные римские законы и британская конституция заходят в тупик. Оскорбление из уст герцогини или ругань рыбной торговки с большей вероятностью исправят положение». Так на протяжении веков звучал древний женский вызов, по крайней мере, до недавней женской капитуляции. Так развевалось красное знамя высшей анархии, пока мисс Панкхерст не подняла белый флаг.

Следует помнить, что современный мир совершил глубокую измену вечной истине, поверив в колебание маятника. Человек должен умереть, прежде чем начнет раскачиваться. Современный мир заменил средневековую свободу души, ищущей истины, идеей фаталистического чередования. Все современные мыслители – реакционеры: их мысль всегда оказывается реакцией на то, что было раньше. Когда вы встречаетесь с современным человеком, он всегда приходит откуда-то, а не идет куда-то. Так человечество всегда и везде и в разные периоды видело, что существуют душа и тело, так же ясно, как и то, что существуют солнце и луна. Но поскольку небольшая протестантская секта под названием «Материалисты» на короткое время объявила, что души нет, другая небольшая протестантская секта под названием «Христианская наука» теперь утверждает, что нет и тела. Точно так же необоснованное пренебрежение правительства Манчестерской школой вызвало не разумное уважение к правительству, а необоснованное пренебрежение всем остальным. Нынче, услышав, о чем люди говорят, можно подумать, что любая важная человеческая деятельность должна быть организована и контролироваться законом, что все образование должно быть государственным и всякая служба – государственной: все и вся должно быть приведено к подножию августейшей доисторической виселицы. Но несколько более либеральное и сочувственное исследование человечества убедит нас в том, что крест старше виселицы, что добровольные страдания появились раньше и независимо от принудительных; короче говоря, в самых важных делах человек всегда был волен погубить себя, если хотел. Великая фундаментальная функция, на которую опирается вся антропология, а именно отношения между полами и рождение детей, никогда не находилась внутри политического государства, но всегда за его пределами. Государство занялось тривиальным вопросом убийства людей, но мудро оставило в покое то, что касается их рождения. Евгенист действительно мог бы уверенно заявить, что правительство – рассеянный и непоследовательный человек, занимающийся обеспечением старости людей, которые никогда не были младенцами. Я не буду здесь подробно останавливаться на том факте, что некоторые евгенисты в наше время маниакально твердили, что полиция должна контролировать брак и рождение, как она контролирует труд и смерть. За исключением этой бесчеловечной горстки ученых (с которой, к сожалению, мне придется иметь дело позже), все евгенисты, которых я знаю, делятся на две группы: остроумные люди, которые когда-то имели в виду именно это, и сбитые с толку люди, которые клянутся, что никогда не имели этого в виду и вообще ничего в виду не имели. Но если допустить (оценив людей более оптимистично), что они в основном хотят, чтобы брак оставался свободным от правительства, из этого не следует, что они желают, чтобы брак оставался свободным от всего. Если мужчина не контролирует брачный рынок по закону, контролируется ли он вообще? Несомненно, ответ таков: мужчина не контролирует брачный рынок по закону, а женщина контролирует его посредством сочувствия и предубеждений. До недавнего времени существовал закон, запрещающий мужчине жениться на сестре умершей жены, но такое случалось постоянно. Не существовало закона, запрещающего мужчине жениться на служанке его покойной жены, однако это случалось не так часто – потому что брачный рынок управляется духом и властью женщин, а женщины обычно консервативны в вопросах социального положения. То же самое и с системой исключительности, с помощью которой женщины так часто умудрялись, изгоняя кого-то из общества, предотвращать браки, которые были им неугодны, и даже иногда заключали те, которые одобряли. Нет необходимости в клейме и геральдической лилии, в кандалах тюремщика или в петле палача. Вам не нужно душить человека, если вы можете заставить его замолчать. Клеймо преступника менее эффективно и окончательно, чем холодный прием; и вам не нужно беспокоиться о том, чтобы заключить мужчину в тюрьму, если вы можете исключить его из круга общения.