Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 23)
Сможем ли мы восстановить ясное представление о женщине как о башне с множеством окон, неизменной вечной женственности, из которой выходят ее сыновья, специалисты; можем ли мы сохранить традицию центрального столпа, который более человечен, чем демократия, и более практичен, чем политика? Можно ли, одним словом, восстановить семью, свободную от грязного цинизма и жестокости коммерческой эпохи? Об этом я поговорю в последнем разделе книги. Но пока что не твердите мне о бедных производительницах цепей на Крэдли-Хит. Я знаю все о них и о том, что они делают. Они заняты в очень широко распространенной и процветающей индустрии нашего времени: они куют цепи.
Часть четвертая
Образование, или Заблуждение о ребенке
I. Кальвинизм сегодня
Когда я опубликовал небольшой томик о моем друге мистере Бернарде Шоу[138], нет нужды говорить, что он написал на него рецензию. Я, конечно же, испытывал искушение ответить и раскритиковать свою книгу так же бескорыстно и беспристрастно, как г-н Шоу раскритиковал ее предмет. Меня не останавливала мысль, что шутка стала довольно очевидной, ведь удачная шутка всегда очевидна, и только неудачливые комедианты утешаются тонкостью своего юмора. Настоящая причина, по которой я не ответил на забавный выпад мистера Шоу, заключалась в следующем: одна незатейливая фраза открыла мне все, что я когда-либо желал или мог пожелать получить от него. Я заявил мистеру Шоу, по сути говоря, что он очаровательный и умный малый, но самый обыкновенный кальвинист. Он признал, что это так, и на этом, с моей точки зрения, вопрос исчерпан. Он заявил, что, конечно, Кальвин был совершенно прав, полагая, что «раз уж человек родился, слишком поздно проклинать или спасать его». Это фундаментальная и глубоко скрытая тайна – это последняя ложь ада.
Разница между пуританством и католицизмом состоит не в том, является ли какое-то священническое слово или жест значительным и священным. Разница в том, является ли хоть какое-то слово или жест значительным и священным. Для католика почти каждое повседневное действие – драматическое служение добру или злу. Для кальвиниста ни одному действию не присуща такая торжественность, потому что человек, совершающий его, был извечно предопределен и просто убивает время, пока не наступит конец времен. Разница состоит в чем-то более тонком, чем сливовые пудинги или домашние театральные представления; разница в том, что для христианина моего сорта эта короткая земная жизнь чрезвычайно волнующа и драгоценна; а для такого кальвиниста, как мистер Шоу, это, по его признанию, нечто автоматическое и неинтересное. Для меня эти трижды двадцать и десять лет – битва. Для фабианского кальвиниста, по его собственному признанию, они – лишь длинная вереница победителей в лаврах и побежденных в цепях. Для меня земная жизнь – драма; для него – эпилог. Шавианцы[139] думают о зародыше; спиритуалисты – об ушедшей душе, христиане – о человеке. Хорошо бы эти вещи прояснить.
Итак, наша социология, евгеника и прочее не столько материалистичны, сколько смутно кальвинистичны: они в основном заняты обучением ребенка еще до того, как он вообще появится на свет. Все движение современной мысли пропитано странным разочарованием насчет возможности сделать что-то с населением в сочетании с необычайным и необоснованным оптимизмом по поводу того, что можно будет сделать с последующими поколениями. Эти кальвинисты даже отменили некоторые из наиболее либеральных и универсальных частей кальвинизма, такие как вера в разумный замысел или вечное блаженство. Но хотя мистер Шоу и его друзья считают суеверием идею, будто человека станут судить после смерти, они придерживаются своей центральной доктрины о том, что его судят еще до рождения.
Вследствие такой атмосферы кальвинизма в современной культуре, очевидно, необходимо начинать все рассуждения о воспитании с акушерства и неведомого внутриутробного мира. Однако все, что я скажу о наследственности, будет очень кратко, потому что я ограничусь тем, что о ней известно – а это почти ничего. Существует вовсе не самоочевидная, но распространенная современная догма, согласно которой ничто не входит в тело при рождении, кроме жизни, полученной от родителей и составленной из их элементов. По крайней мере, столько же можно сказать в пользу христианской теории о том, что некий элемент исходит от Бога, или буддийской теории о том, что такой элемент приходит из предыдущих жизней. Но эта книга не религиозный труд, и я должен подчиняться тем весьма узким интеллектуальным ограничениям, которые всегда накладываются отсутствием теологии. Оставляя душу в стороне, давайте предположим в качестве основной посылки, что человеческий характер, согласно этой догме, полностью происходит от родителей, а затем давайте кратко изложим наши знания, а не наше невежество.
II. Племенной ужас
Популярная наука, представленная, например, именем мистера Блэтчфорда[140], в этом вопросе так же незатейлива, как бабушкины сказки. Мистер Блэтчфорд с невероятной простотой объяснил миллионам клерков и рабочих, что мать подобна склянке с синими бусинами, а отец – склянке с желтыми бусинами, и поэтому ребенок подобен склянке со смесью синих и желтых бусин. С тем же успехом он мог бы сказать, что если у отца две ноги и у матери две ноги, то у ребенка их будет четыре. Очевидно, что речь идет не о простом сложении или простом разделении ряда четко обособленных «качеств», таких как бусины. Это органический кризис и трансформация самого загадочного типа; поэтому даже если результат неизбежен, он все равно будет неожиданным. Это не похоже на синие бусинки, смешанные с желтыми, а скорее подобно смешению синего и желтого цветов – в результате получается зеленый цвет, совершенно новый и уникальный опыт, новое чувство. Человек может жить в сине-желтом пространстве, как в газете «Эдинбургское обозрение»; возможно, он никогда не видел ничего, кроме золотого кукурузного поля и голубого неба; и, возможно, не имеет достаточно фантазии, чтобы представить себе зеленый цвет. Если вы заплатили соверен за полевой колокольчик, пролили горчицу на синие книги, скрестили канарейку с голубым павианом, то ни один из этих диких союзов не даст ничего даже отдаленно похожего на зеленый цвет. Зеленый – не интеллектуальная комбинация, как сложение: это физический результат, подобный рождению. Несмотря на то что никто в действительности не понимает ни родителей, ни детей, можно сказать, что, даже если бы мы могли понять родителей, мы не смогли бы предположить, какими будут их дети. Каждый раз эта сила действует по-разному; каждый раз составляющие цвета объединяются в иное сочетание. В действительности девочка может унаследовать свое уродство от красивой матери. В действительности мальчик может получить свою слабость от сильного отца. Даже если мы признаем, что это судьба, для нас это должно оставаться сказкой. Что касается причин, кальвинисты и материалисты могут быть правы или неправы; мы оставляем им их скучные споры. Но что касается результатов, тут нет никаких сомнений. Всякий раз новый цвет, небывалая звезда. Каждое рождение уникально, как тайна. Каждый ребенок непредсказуем, как чудовище.
Для всех этих предметов не существует науки, а есть лишь своего рода ревностное невежество; и никто никогда не мог выдвинуть никаких теорий нравственной наследственности, которые оправдали бы себя именно в научном смысле, то есть таких, чтобы на них можно было положиться заранее. Допустим, есть шесть случаев, когда у внука проявился такой же нервный тик или такой же порок, как у дедушки; или, возможно, таких случаев шестнадцать, а может быть, шестьдесят. Но еще не было и пары случаев, даже одного случая, чтобы кто-нибудь поставил полкроны на то, что у дедушки будет внук с таким же тиком или таким же скверным характером. Короче говоря, наследственность – нечто вроде предзнаменования, склонности, исполнение снов. Что-то действительно сбывается, и когда такое происходит, мы это записываем на память, но даже сумасшедший никогда не станет рассчитывать на такой случай. В самом деле, наследственность, как сны и предзнаменования, – понятие варварское, то есть не обязательно ложное, но смутное, расплывчатое и неопределенное. Цивилизованный человек ощущает себя несколько свободнее от своего рода. До христианства рассказы о гибели человечества волновали дикий север; и со времен Реформации и бунта против христианства, то есть религии цивилизованной свободы, дикарство постепенно возвращается в виде реалистичных романов и проблемных пьес. Проклятие Ругон-Маккаров[141] столь же языческое и суеверное, как проклятие Рейвенсвуда[142], только книга написана похуже. В этом мрачном варварском смысле чувство расовой судьбы не будет вовсе иррациональным и может быть допущено, как и сотни других оттенков эмоций, которые делают жизнь целостной. Единственное, что важно в трагедии, – умение относиться к ней легкомысленно. Но даже когда варварский потоп достиг своего пика в безумных романах Золя (таких как «Человек-зверь» – грубое оскорбление животных, как и всего человечества), даже тогда открытое применение идеи наследственности на практике остается робким и неуклюжим. Изучающие наследственность сами остаются дикарями в этом жизненно важном смысле; они смотрят на чудеса, но не смеют их применить. На практике никто не безумен настолько, чтобы издавать законы или обучать догмам физического наследования; и даже язык этот используется редко, в основном для особых современных целей, таких как гранты на исследования или угнетение бедных.