Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 19)

Восемнадцатый век считается периодом искусственности, по крайней мере, во внешних своих проявлениях, но тут нужно кое-что уточнить. В современной речи «искусственность» расплывчато означает какой-то обман, а восемнадцатый век был слишком искусственным, чтобы обмануть. Он культивировал то совершенное искусство, которое не скрывает, что оно искусство. Его мода и костюмы смело показывали естество, допуская искусственность, как в очевидном случае с пудрой, покрывающей все головы одним и тем же серебром. Было бы фантазией назвать это своеобразным смирением, скрывающим молодость, но, по крайней мере, в этом не было порочной гордыни, скрывающей старость. В соответствии с модой восемнадцатого века люди не притворялись молодыми, а соглашались быть старыми. То же самое и с наиболее причудливыми и неестественными их модами: люди становились странными, но не фальшивыми. Дама может быть или не быть такой румяной, как на портрете, но очевидно, что у нее не было от природы столько родинок, сколько мушек.

Я ввожу читателя в эту атмосферу более старых и откровенных фикций лишь для того, чтобы он с большим терпением отнесся к определенному элементу, очень распространенному в художественном оформлении и литературе той эпохи и двух предшествующих ей столетий. Об этом нужно упомянуть, потому что это как раз одна из тех вещей, которые кажутся поверхностными, как пудра, но в действительности имеют корни, как волосы.

Во всех старинных цветочных и пасторальных песнях о любви, особенно в песнях семнадцатого и восемнадцатого веков, вы найдете постоянный упрек женщине в холодности, непрекращающиеся избитые сравнения ее глаз с северными звездами, ее сердца со льдом и ее груди со снегом. Большинство из нас привыкло считать эти старые избитые фразы всего лишь чередой мертвых слов, чем-то вроде холодных обоев. И все же я думаю, что старые поэты-кавалеры, писавшие о холодности Хлои, придерживались психологической истины, которая сегодня отсутствует почти во всех реалистичных романах. Наши психологи-романтики постоянно изображают жен, которые наводят ужас на своих мужей, катаясь по полу, скрежеща зубами, разбрасывая мебель или отравляя кофе; все это основано на какой-то странной утвердившейся теории, будто женщины чрезвычайно эмоциональны. Но на самом деле старый холодный образ гораздо ближе к жизни. Большинство мужчин, если бы говорили искренне, согласились бы с тем, что самым ужасным качеством женщин в дружбе, флирте или браке будет не столько эмоциональность, сколько ее отсутствие.

Этот ужасный ледяной панцирь, возможно, служит необходимой защитой более хрупкого организма; но каким бы ни было психологическое объяснение, в самом факте не может быть сомнений. Инстинктивный крик гневной женщины – noli me tangere[132]. Я считаю это наиболее очевидным и в то же время наименее тривиальным примером фундаментального качества женской природы, которое в наше время понимается совершенно неверно как в заявлениях моралистов, так и в заявлениях аморалистов. Подходящее название этому – скромность, но поскольку мы живем в эпоху предрассудков и не должны называть вещи своими именами, мы уступим более современной номенклатуре и назовем это достоинством. Что бы это ни было, это как раз то, что тысячи поэтов и миллионы любовников называли холодностью Хлои. Это похоже на классику и противоположно гротеску. А поскольку мы говорим здесь в основном образами и символами, все это столь же хорошо обозначается тем простым фактом, что женщина носит юбку. Весьма типично для того неистового плагиата, который теперь повсюду называют эмансипацией, что совсем недавно для «продвинутых» женщин было обычным делом требовать права носить брюки – права столь же нелепого, как право носить накладной нос. Я не знаю, значительно ли расширится женская свобода, если носить по юбке на каждой ноге; возможно, турецкие женщины могут об этом кое-что рассказать. Но если западная женщина ходит, как бы волоча за собой завесы гарема, совершенно очевидно, что она влечет за собой дворец, а не тюрьму. Совершенно очевидно, что юбка означает женское достоинство, а не женское подчинение; это можно доказать простейшей проверкой. Ни один правитель не нацепит добровольно оковы раба; ни один судья не появится в одежде, помеченной тюремным номером. Но когда мужчины хотят покрасоваться в роли судей, священников или королей, они действительно облачаются в платья, в длинные стелющиеся мантии женского достоинства. Весь мир под каблуком, весь мир накрыт юбкой, ведь даже мужчины надевают юбки, чтобы править.

VI. Педант и дикарь

Итак, мы утверждаем, что женщина двумя сильными руками держит эти два столпа цивилизации, бережливость и достоинство, мы также утверждаем, что она не могла бы удержать ни того, ни другого, если бы не ее положение, своеобразное положение личного всемогущества, универсальности в малом масштабе. Первый элемент – бережливость, но не разрушительная бережливость скряги, а творческая бережливость крестьянина; второй элемент – достоинство, которое является выражением священной личности и частной жизни. Теперь я знаю вопрос, который резко, почти автоматически могут задать все, кто знает тривиальные уловки и извороты современной ссоры полов. Продвинутый человек сразу же начнет спорить о том, являются ли эти инстинкты врожденными и неизбежными для женщины, или же это предрассудки, порожденные ее историей и образованием. Но я не предлагаю обсуждать, можно ли воспитать женщину так, чтобы избавить от привычек бережливости и достоинства, и на то есть две веские причины. Во-первых, на этот вопрос невозможно найти ответ – вот почему современные люди так его любят. Исходя из характера проблемы, никак невозможно решить, были ли какие-либо особенности цивилизованного человека строго необходимы для развития цивилизации. Не очевидно, например, что даже привычка стоять прямо на двух ногах была непременным условием человеческого прогресса. А вдруг могла возникнуть четвероногая цивилизация, в которой городской джентльмен каждое утро надевал бы четыре сапога, чтобы идти в Сити. Или могла бы существовать цивилизация рептилий, в которой он бы полз к офису на животе, – нельзя утверждать, что у таких существ не мог развиться интеллект. Все, что мы можем утверждать, так то, что человек в своем нынешнем виде ходит прямо и что женщина порой бывает прямее самой прямоты.

И второй момент: в целом мы предпочитаем, чтобы женщины (и даже мужчины) ходили прямо, и потому не тратим большую часть своей драгоценной жизни на изобретение каких-либо других способов передвижения. Короче говоря, вторая причина, по которой я не стану размышлять, может ли женщина избавиться от этих особенностей, заключается в том, что я не хочу, чтобы она избавлялась от них, и она тоже этого не хочет. Я не буду изнурять свой интеллект изобретением способов, с помощью которых человечество сумеет разучиться играть на скрипке или забыть, как ездить верхом; и искусство домашнего хозяйства кажется мне таким же особенным и таким же ценным, как и все древние искусства нашей расы. Я также не собираюсь вдаваться в бесформенные и беспорядочные рассуждения о том, как относились к женщине в первобытные времена, которые мы не можем вспомнить, или в диких странах, которые мы не можем понять. Даже если бы те люди отделяли женщин по низменным или варварским причинам, наши причины не становятся из-за этого варварскими; и меня преследует стойкое подозрение, что чувства этих людей (выражающиеся в других формах) очень похожи на наши. Какой-то деловитый торговец, какой-то высокомерный миссионер идет по острову, видит, что туземная женщина копает в поле, в то время как мужчина играет на флейте, и сразу говорит, что мужчина – венец творения, а женщина – крепостная. Он не помнит, что мог видеть то же самое на каждом втором заднем дворе Брикстона просто потому, что женщины более сознательны и нетерпеливы, а мужчины более спокойны и более жадны до удовольствий. Это может происходить на Гавайях с такой же обыденностью, как в Хокстоне. То есть женщина работает не потому, что мужчина приказывает ей работать, и она подчиняется. Напротив, женщина работает, потому что она велела мужчине работать, а он не повиновался. Я не утверждаю, что это вся правда, но утверждаю, что мы слишком плохо понимаем душу дикаря, чтобы знать, насколько это неправда. То же самое и с нашей поспешной и поверхностной наукой, с проблемой достоинства своего пола и скромности. Во всем мире профессора находят обрывки ритуала, в которых невеста проявляет какое-то сопротивление, прячется от мужа или убегает от него. Затем какой-нибудь профессор напыщенно заявляет, что это пережиток традиции «Замужества через Похищение». Как ни странно, он никогда не говорит, что фата, наброшенная на невесту, на самом деле – ловчая сеть. Я очень сомневаюсь, что женщины когда-либо выходили замуж через похищение; я думаю, они притворялись, как они это и делают до сих пор.

Столь же очевидно, что эти две святыни бережливости и достоинства неизбежно вступают в противоречие с многословием, расточительностью и постоянным стремлением мужского товарищества к удовольствиям. Мудрые женщины попускают это, глупые женщины пытаются подавить, но все женщины пытаются противодействовать этому, и у них хорошо получается. Во многих домах по соседству прямо сейчас переворачивается с ног на голову детский стишок, и Королева в счетной палате отсчитывает деньги, а Король в гостиной ест хлеб и мед. Но нужно ясно понимать, что Король захватил мед в неких героических войнах. Истоки войны можно найти в отсыревшей готической резьбе и в испорченных греческих рукописях. В каждую эпоху, в каждой стране, в каждом племени и деревне велась великая война полов между частным домом и публичным. Я видел сборник средневековых английских стихов, разделенных на разделы, такие как «Религиозные гимны», «Застольные песни» и так далее; а раздел, озаглавленный «Стихи из семейной жизни», целиком – буквально целиком – состоял из жалоб мужей, над которыми издевались их жены. Хотя язык этой поэзии архаичен, во многих случаях слова были точно теми же, что я слышал на улицах и в барах Баттерси: битва за право посидеть подольше и продлить разговор, протесты против нервного нетерпения и всепоглощающего утилитаризма женщины. Такова, говорю, эта война: битва полов не может не быть битвой, но цель любой морали и всего общества – удерживать эту ссору в рамках любви.