Ги Меттан – Великий Цуг (страница 1)
Ги Меттан
Великий Цуг
Мятежный разум
— Что касается людей, я не знаю, во мне больше любви к ним или все же больше ненависти, — сказала Сапиенсия. — Иногда я их люблю до безумия. Что-то в них меня может растрогать, и я готова умереть за них. Но часто они вызывают у меня отвращение, и хочется сбежать от них. Глядя на людей, плачущих от беспомощности и воющих от одиночества, на их распухшие от голода животы, мне хочется плакать. Дети, улыбающиеся от счастья, невинные, полные надежд, несущие пламя богов Олимпа и, кажется, собирающиеся навеки осветить мир, вселяют в меня веру в людей. И тут же, когда я узнаю, что пожилой фотограф умер от холода на улице в Париже, потому что ни один прохожий не соизволил ему помочь, я в ужасе от человечества. По радио передали, что ему стало плохо, он рухнул на тротуар и провел так всю ночь, пока рано утром бездомный не вызвал скорую помощь. Как после этого можно поверить в человека? В новостях по телевизору сообщили, что вчера ублюдки из богатых кварталов линчевали африканского мигранта в фавелах Рио за то, что он осмелился потребовать зарплату. Никто пальцем не пошевелил. Они ушли, смеясь, и всем было наплевать. Их никогда бы не арестовали, если бы не разразившийся скандал. Нет, определенно, я не могу любить такое человечество.
Абэ много лет знал Сапиенсию и давно привык к ее резким заявлениям. Ему нравился ее бескомпромиссный характер. Она держалась всегда немного особняком, независимо, противостояла своему влиятельному окружению. Никогда нельзя было предвидеть ее реакции. Такова была ее натура, и именно за это он ценил ее.
В течение многих лет они вместе работали при Организации Объединенных Наций. Она координировала действия по оказанию чрезвычайной помощи в Африке, а он работал в департаменте коммуникаций. Они всегда оживленно обсуждали роль и назначение их миссии. Эгоистические амбиции каждой страны, тайные планы великих держав и неправительственных организаций, использовавших гуманитарные катастрофы для продвижения своих интересов, были известны им в мельчайших подробностях. Потом жизнь разлучила их. Хотя ей прочили успешную международную карьеру, она внезапно решила все бросить и поселиться вдали от цивилизации, на африканской земле, откуда были ее далекие предки. Там она основала небольшую неправительственную организацию «Школа для всех», которая финансировала школы, питание учеников и школьные принадлежности. Она казалась очень довольной своей новой жизнью. Что касается Абэ, он продолжил карьеру в международных организациях, то в НПО, то в государственных учреждениях. Перед выходом на пенсию ему захотелось вновь увидеться с бывшей коллегой.
По правде говоря, он не слишком удивился выбору Сапиенсии. Он вспомнил ту поездку, которую они когда-то совершили в Северную Африку. Они гуляли по пыльным улицам маленькой горной деревушки. Вдруг женщины вышли из своих домов, чтобы полюбоваться высокой голубоглазой и светловолосой незнакомкой, которая казалась настолько нереальной в этом глухом местечке. Они буквально похитили ее, словно поймали богиню оазисов. Целый час ему пришлось ждать на площади под насмешливыми взглядами мужчин и детей, пока Сапиенсия снова не появилась.
Ее было не узнать! Она была накрашена, причесана, с платком на голове, одета в разноцветное праздничное платье, на котором были крупные серебряные украшения с красными и синими камнями; еще на ней были серьги, браслеты, ожерелье и широкий кованый пояс. Импровизированная процессия двинулась по улицам деревни, сопровождаемая громкими криками и смехом. Затем местные проводили их до машины, не приняв ни единого подарка и никаких денег — они поняли, что пора ехать. Абэ все же подарил им дешевые часы, а Сапиенсия — джинсы со старой курткой. Вернувшись на родину, они отнесли свои трофеи в этнографический музей своего города за «спасибо».
Он долго думал о том, что могло вызвать такой порыв щедрости и праздничного настроения у этих незнакомых людей, нищих, с которыми у них, очевидно, не было ничего общего. Потом он понял: эти женщины почувствовали, что Сапиенсия — одна из них. Она покорила их своей грацией, своим чутким вниманием и полным отсутствием предубеждений. Они больше не обращали внимания на цвет ее кожи и волос. В тот момент она стала одной из них, как сейчас она стала африканкой, Белой среди Черных. Абэ знал, что ничто в Сапиенсии не должно его удивлять. Она всегда была загадкой для него, и он хотел понять, что подтолкнуло ее расстаться с прежней жизнью.
— Ты так говоришь, но ты так не думаешь, — ответил он. — Я видел твое отношение к собственным детям. Ты защищаешь их, ты беспокоишься о них, по щелчку ты готовишь им пасту, и в любое время суток ты все бросаешь и мчишься, чтобы забрать их, потому что они опоздали на автобус. Разве это не любовь? Я знаю тебя. Сколько раз ты рассказывала мне о том, какое волнение охватило тебя, когда ты посетила тот приют, пострадавший от войны, и готова была забрать всех детей, так сильно тебя растрогала та маленькая отчаявшаяся девочка в коротком синем платьице с розовой ленточкой в волосах, которая прыгнула к тебе на руки?
— Я не забыла, — сказала Сапиенсия. — Но это не любовь. То, что ты сейчас описываешь, — это что-то другое. Мучения, щемящая тоска. Боль. Такая же боль, как у кобылы, у которой отбирают жеребенка. И именно чтобы не чувствовать этой боли, я взяла ту девочку на руки, а сейчас присматриваю за здешними детьми, как если бы они были моими.
Абэ не привык, чтобы человеческую любовь сравнивали с любовью кобылы. Это не вписывалось в его мировоззрение. У него была своя устоявшаяся иерархия. На вершине ее находились люди, из которых, по его мнению, и состоял мир, а где-то внизу располагались животные, рыбы, растения, другие живые существа. Между ними была огромная пропасть.
— А своих друзей ты любишь, получается, как собак? — спросил он, чтобы ее спровоцировать.
— Я не знаю, люблю ли я своих друзей, — не смутившись, ответила Сапиенсия. — И я не могу сказать, любят ли они меня. Может быть, они используют меня, вампирят меня и приходят выпросить косточку — ведь мы друзья! Я думаю, что мать, любящая своих детей, должна вести себя как кошка: она должна их сильно цапнуть, чтобы они вскоре покинули дом и жили своей жизнью. Ты задаешь вопрос о нашей дружбе, но избегаешь ответа на него. Большинству людей свойственно любить с перерывами. Или опосредованно, через восприятие своих друзей. Или по забывчивости. В действительности им нравится то, что другие видят, что их любят. Любить и быть любимым не имеет ничего общего с любовью. Это даже нечто противоположное. Я заметила, что люди очень мало любят. Друзей, родственников, ближних или дальних — неважно. Чтобы любить, нужно быть смелым… Игнорировать не заслуживающие внимания чужие суждения. Избегать сравнений и нравоучений. Нужно быть свободным.
— Думаешь, мы не свободны? — прервал ее Абэ.
— Абсолютно! — категорично ответила она. — Посмотри, как европейцы относятся к африканцам. В их глазах они всегда слишком то или слишком это. Слишком черные, слишком грубые, слишком заметные, слишком сентиментальные, слишком застенчивые, слишком брутальные или слишком женственные, слишком бедные, слишком невежественные. Иногда слишком обычные, просто люди. Часто, слишком многочисленные. И, больше всего, слишком незначительные!
Сапиенсия повернулась к Абэ, словно упрекая лично его.
— Вы не любите африканцев, и у вас не хватает смелости в этом признаться. В лучшем случае вы их не замечаете и игнорируете. В худшем случае вам кажется, что их слишком много, и вы терпеть их не можете за то, что они хотят эмигрировать и поселиться в вашей стране. Африканцев слишком много! Слишком! Но они не единственные. То же самое относится и к евреям, арабам, китайцам, русским. Так что не надо говорить мне о дружбе…
Абэ завороженно смотрел на нее. Ее длинные вьющиеся светлые волосы локонами спускались на плечи, большие глаза цвета морской волны метали молнии, а тонкие, изящные руки не могли спокойно лежать на столе. Ему казалось, что она похожа на возмущенную Венеру Боттичелли. Или на героиню картины «Свобода, ведущая народ» Делакруа, с флагом в руке, великолепную и неистовую. Морщины на лице не лишили ее красоты. Он был вынужден признать, что в его среде благополучных европейцев люди с удовольствием предавались пафосу, говоря о высоких чувствах, при этом, не задаваясь вопросом о любви к человечеству.
Что касается Сапиенсии, она была рада встретиться с Абэ. Она знала, что он хороший человек. Немного ограниченный в своих чувствах и мировоззрении. Но хороший. Она продолжала свой монолог:
— Я думаю, мы лицемерим, когда говорим о любви. Мы притворяемся. Мы защищаем уйгуров, которые живут в пятнадцати тысячах километров от нас, но мы не можем признать бедственное положение «желтых жилетов», устраивающих демонстрации на наших перекрестках. Мы принимаем у себя украинцев, бегущих из своей разоренной страны, но мы не замечаем страдания иностранцев, живущих под нашими окнами и бегущих от других войн — в Ираке, Сирии, Афганистане, Йемене. Войн, которые зачастую провоцировали мы. Точно так же мы утверждаем, что любим своих близких, при этом плохо о них заботимся. Мы разрушили семьи, кланы, деревни. Мы загоняем своих детей в ясли, лишая их грудного молока. Мы запираем стариков в домах престарелых, когда они еще не стали немощными. Китайцы хотя бы почитают своих стариков. Они считают наше поведение по отношению к пожилым людям варварским. И они правы.