Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 9)
Если мы задумаемся о том, как и почему это произошло, мы увидим, что это связано с фундаментальным кризисом человека. Господство общества, его рассвет, доминация над нами являются оборотной стороной, продолжением кризиса человека.
Какие компоненты кризиса? Кризис Бытия. Я уже сказал, что Бытие стало социальным, то есть из объективного, каким оно ещё было для Гегеля, не говоря уже о Платоне, оно стало социальным. Сегодня социолог, психолог, социальный работник является «философом-онтологом», изучающим Бытие в гораздо большей степени, чем мыслитель, который рассуждает о каких-то категориях и так далее. С моей точки зрения это кризис Бытия, потому что оно просто перестало быть. Социальное бытие – это фикция.
Кризис сознания. Очень важно. Что такое сознание? Сознание – это глубинное переживание «здесь-присутствия», интуиция своей данности здесь и теперь, которая неотрывна от ощущения своей смертности. Это рефлексия собственной конечности. Что делает общество? Общество борется с этим и стремится заменить это интимное сознание гештальтом. Если вы посмотрите на, скажем, рекламную вставочку, где молодые люди либо пьют колу, либо едят мороженое, либо идут по пляжу, то это не что иное, как гештальты, которые абсолютно равны снаружи (как предъявленная картинка), так и внутри в переживании персонажа этой рекламной паузы. У человека, который дан в этом рекламном образе, нет зазора между внутренним и внешним: он и внутри себя есть некто, кто пьёт эту колу. Это гештальт. Люди «теряют сознание» и превращаются в некий пластик.
Просто у него уходит этот момент, потому что тут есть целые системы средств. Ведь человека в значительной степени поддерживает в способности вернуться к рефлексии, к ощущению себя как «здесь-присутствующего», язык, – язык как средство мышления. А сегодняшний язык, благодаря глобальному обществу, всё больше и больше лишается статуса инструмента мышления и всё больше и больше становится сначала чисто коммуникативной условной вещью, а потом посткоммуникацией. На финальном этапе язык превращается в набор сигналов, которые вы не можете связно воспроизвести, потому что там нет никакого содержания. Послушайте, например, выступление какого-нибудь политика или чиновника, который должен объяснить, что «всё не так уж плохо». Например, в Алма-Ате, на медиафоруме, куда я некоторое время ездил каждый год, были довольно серьёзные люди: скажем, сенатор США, который (только что Обама пришёл к власти) приехал, чтобы объяснить смену курса, миролюбие, были нобелевские лауреаты… И его там спрашивают: а как же вы там в Афганистане свирепствуете, а почему же вы оттуда не уходите? И он, начиная отвечать: «Прежде всего позвольте мне выразить вам благодарность за ваши вопросы и за тот интерес, который вы проявляете…». Это первая и последняя фраза, которую вы можете воспроизвести, потому что всё остальное, что он говорит – это просто набор бессмысленных звуков. Это сплошная мука.
Я до этого уже разрабатывал теорию посткоммуникации в современном обществе. И я просто оказался перед таким живым примером своей собственной теории. Я сидел рядом с ним в общей панели – у нас была одна панель, он слева от меня сидел, к залу обращался и гнал, и я слушал и не верил ушам. Я понимал все слова, но я не мог понять ни одной мысли: там вообще ничего не было! Там люди сидели и тоже хлопали глазами. Виртуознейшая вещь. И, кстати, он был чистым гештальтом: человеком, у которого внутри не было ничего.
Они, конечно, были искренними…
Крестьяне как раз в меньшей степени пошли. Пошли гимназисты…
Конечно, верили. Потому что, если кто читал «Государство и революция» Ленина, эта книга была написана перед революцией, и там совершенно чётко излагалась идея, что «государство – это враг» и идея революции состоит в том, чтобы ликвидировать его необходимость, отменить его, снять его. И там пафос – ориентир на прямую демократию. Но когда реально власть оказалась у революционеров, которые были не только большевики, Ленин внезапно увидел, что в Советах-то не только большевики, а есть ещё и эсеры. И если дать власть Советам по-настоящему, то, собственно говоря, а кто пахал-то? Поэтому он сказал, что – нет, пока подождём, пока государство будет ещё над Советами, рядом с Советами и так далее, давайте с государством не торопиться. Он был не только идеалист, но и реальный прагматик, исходящий из необходимости удержать власть в руках своей партии. Но, конечно, он был искренний человек.
Я могу сказать, что он был занят не проектированием идеального общества, он был занят достаточно радикальной космистской идеей. Ведь в чём состоит дух и сущность ленинизма? Материалистическая идея заключается в том, что материя через сингармонизм сверхсложности развивается, развивается, повышая свой статус до появления ноосферы, а потом эта ноосфера задним числом начинает менять законы материи, начинает преобразовывать эту материю. Это как бы главная материалистическая идея. Ленин переносит это всё в социальную сферу. Аналогом материи является простой «чёрный» народ, которому (помните: «кухарка должна управлять государством») даётся возможность через Советы управлять собственной судьбой. И в итоге народ сам себя вытаскивает за волосы. То есть он приходит к тому, что он осваивает некий «ноосферный» разум. Социум от чёрного перегноя низших классов поднимается до сияющих высот.
Это метафизическая идея. Здесь надо смотреть не на практику (на то, что там были социальные лифты, допустим), не на то, что поднялись такие люди, как Цандер и Королев, а на метафизическую идею самоуправляющейся материи. Она самоуправляется будто бы в космосе, порождая человека и так далее, и она должна самоуправляться в социальном плане. Чёрный народ, кухарки приобретают статус «саморуководящихся». Идея была именно в этом.
Пародия очень чёткая, потому что можно сказать, что пёс трансформируется в человека, а потом становится главным.
Дело не в том, нужно или не нужно. Проектируют и являются жертвами разные люди. Одни проектируют, другие – жертвы.
Мы же должны определить, собственно говоря, что такое общество, и мой тезис заключается в том, что общество – это отнюдь не сумма живущих. Некоторые думают, общество – это семь миллиардов людей на планете. Так вот, общество – это не сумма семи миллиардов живущих. Общество – это сумма живших, это сконденсированное жизненное время мириадов человеческих существ, которые прошли и оставили свой след в виде соборного капитала. Всё, что мы видим – это плод бесчисленных поколений, включая рабов Рима и Древнего Египта: любой камень, любое, на что мы посмотрим, – от станков с цифровым управлением до садов с пальмами, высаженными где-нибудь на Крите, – это всё конденсированное время мириадов существ, которое оценивается, переоценивается (в том числе задним числом). Например, особняк, построенный в XIX веке, сегодня объявляется памятником истории и стоит в сто раз больше, чем он стоил при постройке. Черепок, который не стоил в момент создания кувшина ничего, – через три тысячи лет его достаёт археолог, и это уже на вес золота или дороже, потому что это свидетельство какой-нибудь пупырчатой культуры.
Хозяин жизненного времени умерших. Общество – это «книга мёртвых». И на самом деле этот хозяин – это не человеческий фактор. В целом это некая система, когда живые предстоят сокровищнице смерти, сокровищнице прожитого времени, прожитого бесчисленными поколениями, которые сконденсированы в некоем факте, здесь и теперь поставленном перед нами.
Когда я говорю «хозяин», имею в виду само общество и не имею в виду персонально какого-то хозяина. Я имею в виду Хозяина с большой буквы. Я имею в виду Хозяина, отчуждённого от человеческого фактора. И это он решает, это не кто-то навязывают обществу, это общество ведёт игру, и оно приказывает Америке вести себя так, а России этак, а Ирану и Китаю ещё как-то. Потому что это всё – пешки внутри этого социума. Государства и нации с их цивилизационными матрицами – они как клетки в шахматах.