Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 10)
Это очень хороший вопрос. Мы исходим из того, что социальное бытие съело все реалии большой жизни. В начале времён, в глубокой древности человек типа царя Одиссея или Ахилла предстоял, с одной стороны, природе, виноградникам, морю, с другой стороны – Олимпу. И он обращался к Олимпу с тем, чтобы тот повлиял на эту природу, чтобы она была добра к нему. Было два фактора: природа и Олимп. И вот, этот человек, который перед этим стоял, – индивидуум с экзистенциальным центром. Общество было не более чем посредником между Олимпом и природой – с жрецами, с пифиями и так далее. Но мало-помалу этот посредник стал всё пожирать. Он съел и Олимп, который стал, как я уже сказал, просто институтом внутри этого социума, он съел эту природу, и теперь он хочет, как Цирцея – Одиссея, пожрать и превратить его в какую-нибудь свинью, которая забыла о том, куда она плывёт и какое у неё назначение в жизни. Общество – это не человеческий элемент, это элемент, я бы сказал, инфернальный. Общество – это инфернальный[18] элемент.
В своё время говорили «сердце царёво в руце Божией» или «султан – тень Аллаха на земле». И так говорили, конечно, попы всех цивилизаций. Они говорили, что фараон, кесарь – «помазанник божий» и так далее. Я думаю, что здесь есть глубокая правда, только она вывернута с чёрного на белое. И на самом деле всё обстоит наоборот. Общество в лице своих лидеров, в лице своих руководителей, и само оно (руководители же они тоже пешки, которые обслуживают общество) – это абсолютно инфернальная вещь.
Это не дьявольские штучки, потому что это снижает. Я бы сказал, что это Денница. Я не говорю «Сатана», потому что у людей сразу возникает идея о вилах, крыльях и так далее. Я скажу так: Денница. Денница в том смысле, что это такое светозарное существо, Аполлон. Денница с точки зрения единобожников – это Сатана. Аполлон – это Сатана. Но просто мы должны понять, что в данном случае это Бытие как таковое. Потому что Бытие как таковое противостоит Духу. А Дух непосредственно воплощается в том самом нашем индивидуальном сознании здесь и теперь, в том самом интимном присутствии, которое тесно связано с ощущением неизбежной смерти, которая является тем, что отличает нас от всего, – от камня, от животного, – потому что для них смерти нет. И для людей с гештальтом – у которых сознание заменено гештальтом и баночкой колы в руке, – для них тоже нет смерти. Для них есть только гибель. Для собаки есть гибель, для неё нет смерти. Смерть есть только для людей, у которых есть абсолютная рефлексия внутрь себя. И общество является ненавистником и врагом этого. Это «книга мёртвых», которая играет на повышение стоимости того капитала, который она изъяла из жизни живших и превращает в линейный прогресс, в линейное бесконечное будущее.
Я бы так сказал: общество основано на поглощении нашей жизненной энергии, оно переводит нас в стоимость. Не в буквальном, грубо экономическом смысле. А в стоимость как ресурс. Наше время, наши возможности, наше человеческое бытие формализуется в качестве потока информации и становится социальным ресурсом. И пока мы живы, мы ещё можем маневрировать. Мы ещё предстоим этой внешней среде, но когда мы умираем, мы уже полностью поглощены социумом, который нас съедает, оприходует, интерпретирует, присваивает себе.
Только не надо говорить «нашего», потому что оно, во-первых, не наше, во-вторых, у слушателей может возникнуть иллюзия, что мы конкретизируем это всё до масштабов России или ещё чего-то. А на самом деле мы, конечно же, говорим о глобальном обществе, в котором сегодня уже находятся и папуасы Новой Гвинеи с проблемами каннибализма в их деревнях и джунглях. Раньше они были предметом интереса Миклухо-Маклая, а сегодня они через интернет, через социальных работников ООН – составная часть глобального общества. Они – составная часть глобального общества, и они интегрированы в это глобальное общество. Поэтому не будем говорить «наше». Кстати, и слово «общество» тоже немножко нас дезориентирует семантикой, потому что оно нам настойчиво навязывает, что это некий коллектив. Это не коллектив, это сущность, это отдельная сущность.
Есть ли выход? Выход есть, я считаю. Потому что этот опыт экзистенциальной рефлексии «здесь-присутствия» внутри человеческого сердца имеет своё самовыражение в религии. Но не в какой-нибудь религии, не в религии, которую нью-эйджевские люди считают религией, то есть сесть в асану, начать какие-то дыхательные упражнения, послушать какие-нибудь советы о том, как быть счастливым, – это как раз гештальт. А религия, которая связана с подлинным, эссенциальным зерном религии. Это авраамический инстинкт абсолютно Невозможного.
Если мы вспомним эпопею Авраама, который является праотцом той крупицы истины, которая есть в человечестве, то Авраам в своём поиске обращался ко многим символам величия – звезде, ветру и так далее, – и раз за разом он закрывал эти темы, потому что они были манифестированными символами величия, которое отменяемо. В конечном счёте он пришёл к тому, что абсолютная альтернатива всему, что может быть увидено, воспринято, пережито в опыте и так далее, – вот только это есть истинный Бог. Неведомость является Его атрибутом. И эта Неведомость является не фантомом, а она вдруг обнаруживается в твоём сердце. Тайна твоего сердца и есть клеймо того истинного авраамического Бога, к Которому он обращается. Это и есть выход, потому что от авраамизма мы переходим к общине, к братству, которое противостоит этой сущности, отнимающей у нас жизнь.
Евразийство и Атлантизм
Комментарий Джемаля к постановке вопроса:
Очевидно, что евразийство и атлантизм представляют собой синонимы чингизидской Орды и великого Рима. После того как ХХ век обозначил порог, отделяющий ровное течение классической истории от бури, смешавшей все исторические карты, Орда Чингисхана внезапно стала очень привлекательной для большой группы россиян, от «белых», находящихся в эмиграции, до «красных», которые их курировали из стен Лубянки: неожиданно оказалось, что Орда была для своего времени воплощением «социалистического» права, закон Яса[19] гарантировал и «справедливость», и «интернационализм»… Короче, с приходом в Большую Евразию монгольской Орды всем якобы «стало счастье».
Атлантизм, разумеется, является злобной и подлой антитезой чингизидства. Он построен на торговле, на ростовщичестве, не останавливается перед геноцидом. Атлантизм – это абсолютно деструктивное начало. Принцип евразийства выражается в аналоговых системах, принцип атлантизма – в цифровой.
Поэтому в логике геополитиков, которые играют в «Орду против Рима», азиатское, чингизидское начало более «человечно», а атлантизм «ведёт к трансгуманизму». Фанаты Орды, разумеется, увязали чингизидскую идею с политической географией «Восток-Запад» и фактически сделали некую комбинацию из конфликта цивилизаций и географического символизма.
Никакой перспективы у «ордынской идеи» нет, потому что она насквозь мифологична, а в историко-фактологическом плане – ещё и фальсифицирована. Но, самое главное, она так же бессмысленна, как все другие горизонтальные построения. Визионеры евразийства не понимают, что никакого конфликта между Чингисханом и большим Западом не было. Чингиз и его потомки в своих управленческих решениях шли параллельным курсом с «Вечным Римом». Запад всегда стремился на Восток – и вот, наконец, он в лице монголов получил имперское колониальное устремление Востока… опять же на Восток!
С нашей точки зрения, и за Чингизом, и за атлантистами стоит один и тот же «центр управления полётами», одна и та же инстанция, которая на макроуровне курирует ход событий. Не случайно главным врагом Чингиза и его наследников был ислам.
Евразийство, как известно, возникло где-то в 20-х годах ХХ века в эмигрантской среде. Крупнейшими представителями были как раз некоторые интеллектуалы эмигрантского зарубежья – ну не только эмигрантского, потому что академик Вернадский жил в России, – историк Флоровский, князь Трубецкой. Из их шинели, можно сказать, вышел Гумилёв, который всем известен. Евразийство, чтобы не ходить вокруг да около, ориентируется в историческом аспекте на империю Чингисхана. И для Трубецкого, и для Флоровского, и для Вернадского, и для Гумилёва, конечно же, империя Чингисхана, союз народов под Ясой, – это добродетельное, позитивное пространство, которое своими ценностями (общественное выше личного, служба выше частного интереса, честь выше прибыли и так далее, – целый набор идей, заложенных Ясой, то есть определённые моральные установки этой империи) представляются этаким Золотым веком единого евразийского пространства. Всё это пересекается, между прочим, с геополитическими выкладками западных интеллектуалов, которые имели место и в Германии (К. Хаусхофер), и в англосаксонском мире (Хэлфорд Маккиндер, позднее Спикмэн, Киссинджер, всем известный мастодонт геополитики, но с атлантической стороны).