Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 51)
Гипнотическая мощь реальности
Комментарий Джемаля к постановке вопроса:
Люди сформулировали понятие «реальность» как нечто, противоположное фантомности, виртуальности, условности. Это то, по чему можно «постучать». Реальность неизбывна. Вместе с тем все эти представления есть не что иное, как описание. Самое начальное, с чего делают первый шаг: безусловность реального есть описание. И дальше идут одни описания. Реальность – это непротиворечивое собрание описаний.
Описания же возможны благодаря языку. Описания создаются внутри огромной площади макроязыка, как некие островки и «большие континенты», существующие на карте.
Но язык не для того сообщался Адаму Аллахом, чтобы строить всевозможные реальности, а для того, чтобы вне всякой коммуникации, в чистом одиночестве своих индивидуальных душ размышлять о Всевышнем, мечтая отразить в зеркале языка хотя бы тень Его заповедного Замысла. Вот сколько было дано человеку! Вместо этого он расходует язык на описания реальности, которые не имеют ничего общего у аборигенов Австралии и итальянцев, скажем, чистенького Милана. Арабы живут в одной вселенной, а евреи – в совершенно другой. И нет ничего, обо что все эти разные люди могли бы «постучать». Каждый камень, каждая звезда на небе, каждая банкнота совершенно разнится для этих существ.
Но некому сказать – нет всеобщего учителя – о том, что, дескать, все вы живёте в разных мирах. Даже мусульмане грешат выковыванием особо крепких преград там, где они находятся, чтобы остаться в своём описании.
Конечно, есть очень маленькая часть тех, которые не поддались обработке всех этих «институтов», цепко опутывающих человеческое сознание. Эта малая часть спасается от того, чтобы быть поглощённой каким-то описанием, с помощью Святого Корана. Эта малая часть смотрит в Коран, читает его. А Коран есть «антиописание». Демонтаж реальности. Именно поэтому битва против чудесной книги на протяжении 1400 лет не привела ни к каким результатам. В Коране не изменена ни одна точка, ни одна буква. Есть силы, которые хранят его от этого.
Однако вне этого круга, вне тех, кто не просто читает, а ещё и понимает Коран, мечется бедное человечество. Можно поставить любопытный вопрос: было ли внезапное возникновение языков, разобщившее строителей Вавилонской башни, историей создания разных описаний? Человечество подчиняется языку. Язык имеет над ним огромную силу. И до тех пор, пока человек, служа Сатане, будет использовать язык для лжи, язык, в свою очередь, будет держать его сознание в плену описаний.
Я напомню, что тема предыдущей беседы: центром и осевой темой человеческого фактора является время, которое принципиально отличается от длительности, поскольку длительность хаотична, не имеет внутренней сюжетности, а время существует как некий сюжет, как сценарий, потому что время предполагает финальность человеческого существа, связанную с его двойственностью, – Бытие и сознание. Мы упомянули о том, что эта двойственность (Бытие и сознание) является проблемой не только человека, но прежде всего самого Бытия, в которое человек вставлен, как «пятая колонна», как «агент», который состоит большей частью из Бытия, но внутри него есть оппозиционная искорка сознания. И Бытие на это реагирует крайне негативно, потому что эта искра сознания – это как песчинка, попавшая в раковину: моллюск отвечает на это выделением секреции, которая эту песчинку обволакивает…
В данном случае я не хотел бы «гламуризировать» это, потому что скорее выделяется гной. И этот гной является как раз тем, что мы называем «реальностью».
Я хочу остановиться на следующем, очень важном, вводном пункте: для всех людей в обыденном сознании реальность и Бытие эквивалентны, взаимозаменяемы, синонимичны. Когда говорится «Бытие», то имеется в виду «реальность», когда говорится «реальность», имеется в виду «Бытие». Но это принципиально разные вещи – как моллюск не тождественен этой жемчужине. Жемчужина – это как раз результат выделения секреции, это защитная реакция. Потому что Бытие представляет собой тень провиденциальной божественной Мысли, оно как бы анти-Мысль.
Некоторые категории и понятия многим могут показаться спорными, но Мысль и Идея – это принципиально различные вещи. Мысль Всевышнего основана на апории, на неравновесии, на нетождестве. А идея, о которой говорили Платон и Гегель, – это прежде всего концепция, структура, конструкт, основанный на тождестве. Что значит на тождестве? Любая точка манифестации внутри Бытия равна всему Бытию в целом: всё равно всему, всё эквивалентно всему. При этом Бытие апофатично. Нельзя сказать, что такое Бытие, – это многие отмечали: Хайдеггер и так далее. То есть оно неуловимо.
Нельзя сказать, что Бытие «есть». В каком смысле «есть»? В том смысле, в каком «есть» мелкие объекты, феномены, ангелы, бесы, деревья, зайцы, люди? В этом смысле нельзя сказать, что Бытие «есть». Берём какой-нибудь объект, теоретический, практический, который можно потрогать, – вот он «есть», к нему предъявим предикат «есть».
Несмотря на Парменида, который говорил, что «бытие есть, а небытия нет», к Бытию неприменимо это «есть», потому что Бытие не имеет определения. Зайцы, деревья определяемы: они имеют границы, они определены так или иначе. Они описываемы, а Бытие не описываемо, но при этом оно внутри себя конечно, – как, допустим, числовой ряд представляется нам бесконечным. Но это ложное представление. Это то, что Гегель называл «дурной бесконечностью», – числовой порядок. Он никогда не кончается, но это не значит, что он бесконечен.
Так и Бытие – это анфилада зеркал, которые отражают сами себя, зеркалят друг друга, и поэтому создаётся впечатление разворачивающейся бездонности, но это конечная вещь. И уже здесь начинается фундаментальная ложь. Бытие – это фундаментальное условие ошибки, фундаментальное условие лжи, которое вскрывается тем, что туда через человека вбрасывается искра Духа, оппозиционная всему.
Теперь, если говорить о реальности, то реальность представляет собой, в отличие от Бытия, не что иное, как описание, «то или иное». В принципе, реальность – это система описаний. Люди думают, что описание – это что-то в голове, что-то субъективное, а вот реальность – это то, что можно потрогать. Это заблуждение. Реальность – это описание, которое можно потрогать, потому что мы можем потрогать только то, что описано.
Да. Но описания бывают разнообразными. Вот, например, такой вопрос: а мифы – это реальность? Да, это реальность, потому что это описание. А наука? Наука – это тоже описание, но противоположное мифам. Но наука тоже фальшива насквозь, подобно мифам; в каком-то смысле, мифы даже имеют больше права на существование, чем наука, потому что мифы соответствуют своему назначению. Они предполагают некий символизм, они не настаивают на своей тактильной, физической достоверности. Они отсылают нас к некой внутренней, не здесь находящейся правде, и в этом смысле они непогрешимы, – условно. А наука говорит, что «вот есть закон – мы его открыли, вот это – то, по чему можно постучать, – это объективно». На самом деле это не так. Потому что каждые два поколения научная картина мира полностью меняется и заменяется другими описаниями. Сначала верили во флогистон[59], потом другой процесс горения появился, а сейчас опять тема флогистона, между прочим, возникает.
Хотелось бы подчеркнуть, что описание – это не то, что является психологическим, дискурсивным отражением подлинного, – тем, что мы носим в голове, тем, чем мы можем обмениваться на словах и так далее. «А вот они есть настоящие столы и стулья», – нет! Описание – это и есть та реальность и та интерпретация реальности, которая одновременно дана нам в ощущениях. И они борются между собой.
Например, большевики, когда пришли к власти в 1917 году, несли с собой новое описание реальности. Вспомним «Голубые города» Алексея Толстого, «Аэлиту», то есть идею космического взрыва человечества, ноосферы, изменения законов природы, царства разума, которое освобождается от физических непреложных условий. И всё это длилось до конца Хрущёва. Конец Хрущёва – это Ефремов и его «Час Быка», «Туманность Андромеды». После этого совершился коллапс – сваливание в цинизм, в некий «посткомсомол»… Поколение колбасы.
В период с 20-го по, условно говоря, 65-й – вот эти 45 лет, – это было время нового описания. Но оно не состоялось. Оно не состоялось по ряду причин, потому что, на мой взгляд, оно не было достаточно гибким и широким, оно носило сектантский характер, несмотря на то что в нём предлагался универсальный подход: «справедливость», «союз пролетариев», которые должны объединиться и так далее. Но в этом был сектантский момент.