Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 50)
Мы тоже часть Бытия, поскольку у нас есть «душа», тело, – это всё субстанциональные элементы, это всё часть Бытия. Это не часть сознания – сознание этому всему противостоит. Мы, испытывая это, думаем, что мы испытываем это как мыслящие, свидетельствующие начала. На самом деле мы это испытываем как глиняные фигурки. Мы испытываем боль как тварные существа, потому что в нас жжёт эта искра сознания, и через нас Бытие стремится это сознание затушить, превратить в нечто иное, загасить и так далее.
Боль и язык, соединяясь вместе, образуют человеческий фактор в своём проявлении, в своём динамизме. Это манифестации, собственно говоря, времени. И если посмотреть дальше на то, что происходит с человеком: человек не может посмотреть внутрь себя и встретиться со своим сознанием иначе как в исключительной ситуации. Глаз не видит себя. Для того чтобы глаз себя увидел, надо подойти к зеркалу. Точно так же мы не видим, не осознаём то, чем мы осознаём. Условно говоря, эта точка нетождественности ничему позволяет нам быть зеркалом всего, что вокруг нас, но сама является амальгамой зеркала, которая не проявляется, не присутствует в отражении, а делает отражение возможным.
Но в некоторых исключительных ситуациях – например, сильного шока, испуга, когда исчезает отражение из восприятия, когда опыт исчезает, – зеркало становится пустым. Тогда зеркало встречается с собственной амальгамой. Ну и каков же эффект? Эффект крайнего ужаса. Это тот шок, который, если бы продлился за пределами наносекунды, наверное, привёл бы к смерти. Когда мы входим в тёмную комнату, никого там не ожидаем, тянем руку к выключателю, и в это время кто-то появляется сбоку, или нам кажется, что появился, то нас подбрасывает, – это такой всплеск адреналина, и в этот момент мы испытываем сильнейшее потрясение, которое даже трудно описать в словах. Оно длится недолго, потому что так или иначе мы обнаруживаем, что это наш костюм, который висит, или просто тень и так далее. Но если бы это продлилось в таком состоянии чуть дольше, то возможно это привело бы к инфаркту, к смерти и так далее.
Собственно говоря, в дзен-практиках такое состояние, разбавленное примерно в тысячу раз, называется сатори. Только разбавленное, не в концентрированном виде. И поддерживать такое состояние – это задача и цель таких вот техник. Шок потрясения, который превращается в некий «микродопинг», сопровождающий каждую секунду. На самом деле с чем связан этот феномен? Это встреча с собственным сознанием, – фигурально выражаясь, это встреча с истинным Богом. Хорошо известно выражение: «Страшно впасть в руки Бога живого». Когда человек сталкивается с собственным сознанием, с точкой оппозиции всему, он, собственно говоря, сталкивается с искрой, которая происходит от Духа Божьего, и это производит тяжелейшее и совершенно разрушительное впечатление.
Это примордиальный ужас, первозданный, изначальный ужас. Что такое ужас? Я подумал над максимально понятным и доступным определением «ужаса» – это ведь очень сложно описать, – и я пришёл к выводу, что это встреча возможного с невозможным. Наше бытийствующее, глиняное персональное оформление здесь, в качестве индивидуальности, – это возможное, это сочетание разных возможностей, которые сами по себе по определению конечны. А наше сознание, которое находится внутри нас, как точка оппозиции, не тождественная ничему, искра Духа, – это невозможное, оно происходит из бездны Невозможного. Их встреча и разрушительный эффект этого «ядерного взрыва» производят ужас. Это и есть встреча невозможного и возможного.
И дальше всё, что человек делает в своей жизни, – это «шифровка» этого ужаса, «заглушка» и отсечение этого ужаса от самого себя. Что это означает? Это означает, что человек создаёт ряд таких гештальтов, – ну, например, отчаяние, надежду, радость, страх, что очень важно, и так далее. Мы будем говорить об этом подробно. Ряд гештальтов, которые являются антитезой и заменой ужаса.
Итак, есть ужас, который скрыт, а есть вещи, в которых мы «купаемся», – в созданных нами антитезах ужасу, в которых как бы ужаса нет: мы чувствуем себя уютно даже в отчаянии, в тоске, тем более в радости и так далее, – но откуда они берутся? Дело в том, что есть оппозиция Бытия и сознания, а есть созданные вместо них конструкты «Я» и «не-Я», они существуют вместо Бытия и сознания, – это конструкты. Это «Я» и «не-Я», их взаимоотношение, их игра между собой, – они, собственно, и порождают эти состояния тоски, отчаяния, надежды, радости, страха и так далее. И в этом пространстве мы и живём. И, собственно говоря, благодаря этому пространству, которое ещё связано с языком, общество и манипулирует нами, оно накладывает на нас свою матрицу, которая нами усваивается через страх, через надежду…
Но она не имеет никакого отношения к ужасу. Страх – это встреча с другим, это встреча с «не-Я», которая является определённой угрозой, – «не-Я» как неизвестное. Есть «не-Я» как известное, есть «не-Я» как нейтрализованное или подчинённое, – это даёт эффект радости.
Это другое. Эти «пугалки» – это другой момент, который я ещё не упомянул. Это тревога. Мы будем отдельно об этом говорить.
Я просто заранее всё это прописываю, с тем чтобы дать понять, что фундаментальная идея Времени предшествует всему этому, она предшествует феноменологической стороне человеческого существования. Каждый человек является обладателем некоего «золота», которое у него отбирают, которое у него крадут. Человек рождается с запасом этого золота, но оно актуализируется, когда он становится носителем языка. И тут же через язык, навязав ему конструкт «Я – не-Я» в социальном пространстве, начинают похищать вот этот сюжет, который образуется его жизнью, его биографией, его движением. Каков один из побочных эффектов? Вот рождается человек, перед ним есть дорога в определённое количество лет, – условно говоря, 70 лет, завершающиеся финалом. Этот финал безусловен, в отличие от идеи, что – как пел Высоцкий, «хорошую религию придумали индусы», – это всё попытка свести человека к трансформирующейся вселенной, которая всё время бессмысленно переходит из состояния в состояние. А время в действительности не предполагает, что мы ходим из комнаты в комнату, из этой жизни в другую жизнь. Время предполагает безусловный финал.
Вот ты – Иван Иваныч, ты родился Иваном Иванычем, и абсолютно не имеет никакого значения во что перейдут элементы, составляющие тебя: как Ивана Иваныча тебя не будет. Этот Иван Иваныч абсолютно конечен. И именно это даёт шанс Ивану Иванычу на некий прорыв за пределы имманентного, если это будет каким-то образом центрировано, усвоено и понято через (ну не будем говорить) особые технологии или через Откровение и так далее. Откровение, собственно, сообщает Иван Иванычу, что Всевышний, Который послал ему эту искру божественного Духа внутри него, воскресит его именно как Иван Иваныча для страшного Суда, – в отличие от перехода из комнаты в комнату, который никогда не кончается.
Но вот в чём дело – Иван Иваныч рождается, перед ним 70 лет жизни, которые упираются в полный, совершенный и абсолютный конец. Это может быть наполнено чем-то, что вписывает его в большое время, в сюжет истории. А общество ставит перед собой задачу, чтобы он ни в коем случае не попал в этот сюжет, чтобы его время ничем не отличалось, допустим, от времени его любимой собаки, – то есть не времени, а длительности его собаки.
Простой пример: Степан Разин, который вписал свою биографию, своё время, окончившееся очень жестоким финалом, но он вписал его в историю. Теперь предположим, что он не участвовал ни в чём, не был Степаном Разиным, как и не было бесчисленного числа каких-то казаков-разбойников и так далее, других степанов крепостных, герасимов с Муму и так далее, – их время не стало частью истории, поэтому их время не актуализировалось как время, оно осталось просто длительностью, в которой был шанс на то, чтобы превратиться во время. Но общество сделало всё, чтобы их жизни, как и жизни офисных сотрудников, не превращались во время, а просто оставались длительностью.
То есть общество работает над тем, чтобы украсть подлинное содержание времени как смысла у каждого родившегося существа, за исключением элиты, которая организует историю под себя. Как мытари, которые забирают налог у людей и немножечко оставляют себе за свои услуги. И понятно в пользу кого забирается этот налог: в пользу Великого Существа.
Мне хотелось бы просто подчеркнуть, что стержневая, стратегическая линия понимания человеческого фактора, – это понимание разницы между длительностью и временем, оппозиции смысла и абсурда. Абсурд, который принадлежит Бытию, и смысл, который принадлежит человеку и человеческой жизни, связанной с языком. И как фундаментальное проявление оппозиции сознания и Бытия – проявление боли, жгучей боли, которую Бытие испытывает через человека, внутри человека и распространяет на всё остальное. Благодаря тому, что существует человек как носитель боли, можно причинить боль любому живому существу, – и это только потому, что есть человек как человек.