Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 22)

Это прагматическая задача. Можно ли сказать, что благосостояние стада является целью пастуха? Да, но не в этическом смысле. Благосостояние является целью, но не в этическом смысле. Он не чувствует родство душ со стадом, не хочет поднять это стадо до своего уровня и так далее. Потом, надо помнить, что те лидеры, которые имеют имена, – они возглавляют партии, выступают, борются на общественных площадках публично перед общественностью, как Трамп, допустим, с Хиллари и так далее, – это не бюрократия, а политики, это другая категория.

Бюрократы – это некая сила; она постоянно находится в поисках символического «варяга», которого призывает себе, но при этом представляет собой такую «виноградную лозу» связи анонимных кабинетов, где существует две абсолютно страшные силы – Подпись и Процедура. Бюрократия торгует подписью, и бюрократия контролирует с помощью процедуры. И на самом деле это колоссальная, могущественнейшая сила, потому что всё вместе, в целом, образует того идола, который приобретает сверхъестественные черты.

Допустим, в политическом обществе, особенно в языческом политическом обществе, существуют идолы как указания на того «мирового духа», который бродит в венах, сверху донизу, на то Бытие, которое воплощено в кесаре или в фараоне. Это идолы, которые символически указывают на объективное Бытие вне человеческого разумения, вне человеческого объёма. А государство – оно само по себе тот идол, который в себя же включает и то Бытие, на которое он указывает. Здесь «социальное» бытие становится имманентным и одновременно идолом. Это идолократия в чистом виде, это власть идола.

Почему, собственно говоря, Гоббс забежал немного вперёд с «Левиафаном»: в его время это всё только начало формироваться. Но, видимо, он уже это хорошо чувствовал.

Если режиссёр не умеет снимать кино или ставить спектакль, хотя он учился на режиссёра, то он идёт в критики. Если человек не стал писателем, он идёт в критики. А если человек не стал предпринимателем, он идёт в налоговые инспекторы. И получается, что государство – это те самые режиссёры, которые не стали режиссёрами, те самые пролетарии, которые могли бы производить какой-то продукт, но они перешли на другую сторону. Вот один из основных аргументов в спорах в сети Интернет – противопоставление родины и государства. «Я люблю свою родину, но государство мой враг», – очень часто можно это утверждение услышать. На это обычно отвечают следующим образом: наше государство – это такие же наши граждане, откуда взять других, хороших? А с вашей точки зрения, я понимаю, это не совсем так: то есть человек, переходящий в государственный аппарат, меняется?

Как священник, который является «служителем церкви». Церковь – это самостоятельная реальность, независимая от человеческого фактора. И известно, что священник может быть пьяницей, может грешить, но в момент осуществления им одного из таинств его человеческая натура, его греховность или негреховность не имеют никакого значения, – по учению церкви. Да, он является «сосудом, через который проходит благодать», потому что она не соприкасается и не оскверняется вот этим каналом, через который она действует. Точно так же в обратном смысле: государство, некоторым образом, – это «антицерковь». И точно так же человек, который идёт работать в государство, лишается своей человеческой природы в пользу сверхчеловеческой или внечеловеческой (но не в «высоком», а в инфернальном смысле) природы государства.

Государство – это очень страшная вещь, особенно потому, что она для огромного большинства людей действительно заменяет Бога и действительно является (в идолократическом пространстве) фиксацией всех высших ожиданий. Но интересно, что проблески государства были ещё и в древние времена. Это не значит, что модерн – то, что мы сейчас понимаем. Если взять вольноотпущенников в домах богатых людей, то это первые проблески представителей будущего государства. Когда вольноотпущенник становится управителем, секретарём, он является уже тем, кто решает вопрос о допуске к телу. То есть приходит, допустим, представитель дома Флавиев, бедный родственник из далёкой провинции, к лидеру дома в Риме с каким-то вопросом, с каким-то подарком или просьбой что-то решить, и встречает вольноотпущенника – возможно, даже не римлянина, не латинянина, – который останавливается перед ним и спрашивает: «Ты кто такой, что тебе надо, куда ты пришёл? Мало ли что… ну-ка давай посмотрим что ты принёс…».

Это уже первый проблеск государства на самой заре.

Формируется психология вахтеров, в каком-то смысле…

Это, конечно, очень сильное упрощение, но если посмотреть, как это формировалось в николаевские времена, то при Петре государства не было. Да, при Петре было огромное количество несправедливости, насилия, бритья бород, волюнтаризма, но при этом были конвульсии политического общества, еще была обратная связь безумствующего Петра с уровнем мужиков, крепостных, кого угодно. Это агонизирующее состояние. А вот когда мы переходим ко временам Клейнмихеля, Бенкендорфа и так далее, то тут мы попадаем как раз в стадию формирования настоящей бюрократии, которая, что интересно, заложила парадигму, действующую и в постцарские времена. И когда товарищ Сталин создавал свой аппарат, в аппарат он верил свято. И когда он формировал этот аппарат, то образцом для него был Николай Павлович. И там общность этой модели настолько очевидна, что она была воспроизведена практически сознательно, тут и спорить не о чем.

Да, огромная система согласования существовала при Сталине. Надо отдать должное, он и сам вникал в процесс работы, вычитывал литературу…

Николай тоже. Более того, это человек, который говорил Пушкину: «Я буду вашим цензором». И Сталин то же самое говорил. Но это были хозяева. А что происходит, когда такой хозяин уходит? Естественно, сразу же бюрократия начинает искать себе хозяина, и хозяин может быть где угодно, – в том числе и за океаном. Когда бюрократия не находит себе хозяина дома, она начинает работать на геополитического врага. И это химический процесс, тут ничего не изменишь.

На самом деле тут интересный есть момент. Ведь бюрократия, государство – это феномены модерна. Сейчас популярна мысль, которая высказывается в очень широких кругах, начиная от Могерини[32] до каких-нибудь там экспертов ООН, что национальный суверенитет – это нечто ограничивающее и нарушающее очень тонкие гуманитарные вещи, это удар по правам человека и так далее, и нужно переступать через все эти вещи и прочее. Идёт наступление на национальные суверенитеты. Это уже эпоха постмодерна. А постмодерн характеризуется появлением гражданского общества. Что такое гражданское общество? Гражданское общество – это имитация или пародия тех самых находящихся на низшей стадии развития племён, которые заняты мамонтом. Это, в некотором смысле, такая карикатура на те представления…

Что же для них тогда мамонт? Они охотятся на бюрократов?

Гражданское общество хочет кушать, и гражданское общество требует комфорта. Гражданское общество говорит, что «у нас есть права, мы должны реализовывать какую-то возможность самодеятельности, пусть государство не вмешивается в нашу экономическую жизнь, давайте сократим присутствие государства в нашей повседневной практике – экономической прежде всего». То есть это «мамонт». «Мамонт» в форме современной колбасы. Но они говорят, что настоящий бизнес невозможен без прав и свобод, и чтобы иметь развивающийся бизнес, нам нужна в дополнение к бизнесу возможность иметь свободу, высказывать свою точку зрения. При этом соединяться в какие-то союзы, общественные организации, в самодеятельность гражданского плана. Это на горизонтальном уровне, никаких претензий на вертикаль нет. Гражданское общество не претендует на политическую вертикаль, гражданское общество хочет быть сетевым и оно хочет просто заниматься своими делами, чисто человеческими, – это имманентный профанический уровень, но «только на этом уровне нас не трогайте, пожалуйста». Это кризис идолократии. «Не верим мы больше в вашего Левиафана, мы хотим, чтобы этот страшный слон, разрисованный ужасными, непонятными иероглифами, не топтался бы на нашей грядочке, где мы выращиваем нашу редиску». Это гражданское общество, это антитеза бывшему политическому. Это новый фактор, который характеризует эпоху постмодерна.

То есть политические претензии общества как бы сняты, получается?

Да. И сегодня идёт такая интересная игра, что гражданское общество является политикой второй очереди. Наступление на гражданское общество со стороны государства и возражение гражданского общества по поводу этого наступления составляют политическую жизнь. «Мы хотим собираться, мы хотим устраивать какие-нибудь выступления, протестовать против каких-нибудь вещей, это нужно для того, чтобы хорошо шёл бизнес, и вот вы мешаете, а поэтому мы опять-таки собираемся и прочее». Это – политика. Но это политика второй очереди. Она не о власти, потому что власть – это Бытие. А здесь нет власти. Это вопрос о контроле: быть контролю всеобъемлющим и тотальным или как-то его сокращать. Но контроль на самом деле – это ограничительная вещь, она не созидающая. Контроль – это цензура. Контроль – это «вычеркнуть», это «туда нельзя, сюда нельзя». И в данном случае мы начинаем жить не в реальной политике, не в реальной истории, а в тени политики и в тени истории. Это характерная черта постмодерна.