Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 21)
Но специфика политического общества в том, что между этим Бытием и самым последним элементом человеческого пространства («атомом») есть обратная связь. Это не то, что какой-нибудь раб может стать сатрапом. Бывало, что и сатрапом. Но не в этом дело. А в том дело, что раб мог дойти до фараона или через какие-то инстанции передать своё предельное недовольство, неким образом просигналить. И позиция фараона, его причастность к Бытию, его воплощение Бытия, – она тоже касалась и раба в самом низу: это каким-то образом шло вниз. Все эти люди были ангажированы в некоем целостном проекте. Собственно говоря, это было и есть движение того, что Гегель называл «мировой дух». Вот это поднятие импульса снизу вверх и опускание сверху вниз, и фараон как центральная такая фигура, которая стоит между небом и землёй.
Поэтому можно сказать, что политическое общество – это триптих. Это триптих Бытие-власть-дух: Бытие и власть – как синонимы, и дух в гегелевском смысле («Мировой дух»), который является «кровью», обменивающей все состояния, все пласты человеческого пространства снизу доверху и соединяющей их. Это не значит, что это тот Дух, о котором говорят пророки. «Мировой дух» в смысле Гегеля и Платона – это не Дух в смысле Библии и Корана. Поэтому, когда мы, единобожники, говорим о Духе, мы подчёркиваем: Святой Дух. Когда Гегель говорит о духе, он говорит «Weltgeist», но это не Святой Дух, это «социальный» дух. Поэтому-то он и сказал, что этот Weltgeist на последнем этапе своей динамики выражается в Прусской монархии. На самом деле очень реально это говорил, и, кстати, его не поняли, начали над ним издеваться, что «гора родила мышь» и так далее. Он очень серьёзно сказал, что прусский монарх – это воплощение Бытия в его (гегелевском) смысле. Но тогда уже всё было настолько либерализовано и настолько было царство модерна кругом, что никто не понял, о чём Гегель толкует. Так вот, это – политическое общество. Это триптих Бытия, власти, духа, в котором идёт взаимообмен по вертикали.
Не оно выдвинуло. Оно консолидировалось вокруг лидера, потому что оно консолидируется вокруг концепции Бытия, которая становится живой и воплощается в этой фигуре.
Наполеон был последний человек в истории модерна, который пришёл к власти архаическим, или классическим, образом, то есть с нуля. Мы не говорим о Каролингах, Капетингах, о французских династиях, казнённом Людовике, который был последним отголоском того сакрального. Всё шло по наследству, по наследству, а потом обнулилось, – хаос, пляска карманьолы на площадях, гильотина, период директорий, Баррас и так далее. И всё – чистый лист, «перезапуск». Появляется лейтенант, который потом попросту убегает из Египта, приходит и в конце концов, вырывая из рук папы римского корону, надевает её на себя, и вот – он император. Его французское общество выдвинуло? Да нет. Оно консолидировалось вокруг него, потому что все эти люди на самом деле Бытия не имели, а имели реальность смерти, выражавшейся в гильотине, они были в хаосе чистой деструкции.
И Наполеон явился и, пусть даже это очень инфернально, он явил в себе конкретный прорыв онтологии: это конкретное Бытие, которое тут же стало строить все остальные выродившиеся монархии. Они стали строиться вокруг него. То есть он вступил в этот луч в тёмном храме, который падает в единственное пятно на полу, о котором я говорил. Он ступил и стал единственно реальным, единственно живым, сакральным, – и все так его и воспринимали. Поэтому его так и ненавидели монархи вокруг, потому что они понимали, что они выродились в отношении онтологии, они уже как-то очень условно воплощают этот символический принцип. А вот человек с нуля, с чистого листа вступил в это. Так же, как Август. Август, собственно говоря, тоже был никто. Почему ни прусский король, ни австрийский император не осмеливались себя прямо соединить с языческим Римом, а Наполеон соединил себя с Римом, с кесарем? Значки легионов с орлами, и его герб с пчёлами, – это он не сам придумал, это было в его дворянском гербе, он корсиканский дворянин. На его гербе, кстати говоря, изображены пчёлы, это тоже в общем-то очень старый, очень архаический языческий герб, который по форме напоминает шестиконечную звезду. Это сакральный символ – шестиконечная звезда. И на мантии много пчёл, которые связаны с солнцем, с концепцией солнца, с культом солнца. Потому что пчёлы – это мёд, а мёд является одним из символов благодати солнечной.
Поэтому политическое общество – это проблема власти, это тема власти как Бытия. А что касается государства, которое появляется с эпохой модерна, то там власти нет. Там есть контроль. А контроль есть нечто противоположное власти. Контроль – это препятствование Бытию быть, если можно так выразиться.
Совершенно точно. Заборчик есть, а по поводу лучика и по поводу этого пятна – большой вопрос. На самом деле, аппарат первоначально возникает как заборчик вокруг этого лучика, то есть лучик по инерции существует, и там ещё существует, допустим, какой-нибудь Луи XIV, который говорит «L’État c’est moi» («Государство – это я»), но вокруг него уже существуют какие-то анонимные клерки, шелестят персонажи без имени, которые либо реализуют некий проект, либо не реализуют. Возникает процедура, возникает разрыв между теми людьми с именем, которые приходят на «министерство», и теми людьми без имени в «министерстве», которые всегда остаются, кто бы ни пришёл сверху. И формируется, как признак эпохи модерна, аппарат, который является отличительным признаком государства. Это совершенно самостоятельная реальность, которая пресекает взаимодействие верха и низа. Первая функция государства – это разрыв между низом и верхом. Но не только пресечь доступ низа к верху (это одна сторона: понятно, что пресечь), но и пресечь воздействие верха на низ и понимание верхом низа. Это тоже функция государства: не дать «верху» вступить в контакт с «низом».
Замкнуть все на себя – это самостоятельная реальность. Причём, что интересно, всегда бюрократия должна иметь хозяина. Обязательно. Бывает ситуация, когда хозяина внутри страны нет, по каким-то причинам исчезает хозяин. Тогда бюрократия ищет себе хозяина вне страны, находит себе его в иностранном господине. Но хозяин всегда должен быть. Бюрократия всегда создаёт себе некую культовую инстанцию, к которой она апеллирует. Вот в СССР, например, бюрократия была организована в качестве КПСС. КПСС (тогда ВКПБ), как очень правильно сказал Троцкий, превратилась в политическую организацию бюрократии. Хозяином был Сталин. Но как только Сталин умер, то мгновенно возник колоссальный вакуум для бюрократии. Именно с этим связан проигрыш, поражение СССР, что для бюрократии исчезла внутренняя автономная мотивация к существованию. Мировой порядок заступил на место Сталина. «Как же мы будем противостоять мировому порядку? Кто хозяин?» А хозяин – мировой порядок. Значит, надо с ним договариваться – конвергенция, слияние, сдача и так далее.
Бюрократия, вообще говоря, удивительный и очень интересный феномен, потому что в основе своей это корпорация деклассированного элемента. Но деклассированный элемент, который сейчас существует во всех мегаполисах мира, является доминантным фактором, он делится на две неравных группы. На улице ходят неорганизованные деклассированные элементы, которые дезориентированы, зависят от внешних источников информации, внешних импульсов, политических партий, политических клоунов, телевидения и так далее. Это одно. А есть организованный деклассированный элемент. Это бюрократия. Она отбирает себе кадры из тех люмпенов, потому что деклассированный элемент – это люмпен.
Не совсем так. Люмпен – это особое состояние человека. Первоначально, когда Маркс использовал слово «люмпен», он имел в виду пролетария, который не ходит на завод. И вообще, «люмпен» по-немецки – «лохмотья». Но на самом деле мы пользуемся словами, которые «проэволюционировали» за этот период: теперь мы не вкладываем то же самое значение в слово «люмпен». Люмпен – это человек, который оторван от своих корней, от любых сословных кодексов чести или правил поведения, от этики, он «внеэтичен», но он, может быть, сохраняет некоторую память о том, что дед или прадед имели какие-то устои, когда жили в деревне. Но сам он уже давно живёт в городе, и сам он очень цинично относится к каким-то правилам, к каким-то принципам и так далее.
Проникнуть в их сердца и мысли не представляется возможным, потому что и обычный человек является «чёрным ящиком», а уж лидер, который что-то декларирует на публику, – это «чёрный ящик» в квадрате. Я не думаю, что для каких бы то ни было властей когда бы то ни было благосостояние народа вообще было бы целью и задачей.