Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 58)

Проигрыш американкам в финале чемпионата мира по футболу в 1999 году, когда Китай кипел на медленном огне из-за политической напряженности и полного неприязни соперничества с Соединенными Штатами, придал исходу этого матча значение, какого в иной ситуации он бы не имел; эта игра возбудила амбициозные надежды и националистические страсти китайского народа, но ее результат принес разочарование. Я не мог себе представить более длительного и неуютного авиаперелета, чем предстоявшее возвращение этой спортсменки и ее подруг по команде из Лос-Анджелеса в Пекин. В Китае, где, как известно, родители в большинстве своем не слишком радуются появлению на свет дочери, какая встреча ждет эту молодую женщину, эту дочь? Что ей скажут родные? Что бы я ей сказал, будь она моей дочерью? Как отреагируют люди, живущие с ней по соседству, как поведут себя мужчины-чиновники, отвечающие за развитие спорта в стране?

Телекамеры сосредоточились на вручении американкам медалей. Было примерно 18:45. Я просидел перед телевизором около пяти с половиной часов. Я был на взводе. Моя жена по-прежнему читала у себя наверху. Ее дверь была закрыта. Некоторое время назад она, подав голос со второго этажа, попросила меня убавить звук телевизора. Еще она предложила поужинать в ресторане, но не раньше половины девятого. Я собрался было выключить телевизор, но решил подождать. Обычно после крупного спортивного события – такого, как бейсбольная Мировая серия, как поединок боксеров за чемпионский титул, как финал Уимблдона, как Супер Боул, – проигравшую сторону приглашают к микрофону, чтобы она могла высказать свой взгляд на произошедшее, дать свои объяснения. Я надеялся услышать что-нибудь от китайской команды и особенно от Лю Ин. Но телетрансляция окончилась вскоре после 18:45, и не прозвучало ни слова от нее, и никаких сведений о том, как она переносит случившееся.

Какое, собственно, мне дело? Почему я втихомолку думал о ней в течение всего ужина, безучастно слушая жену и нескольких наших друзей, которые подсели к нам у «Элейн»? Почему я был так разочарован и раздосадован на следующее утро, когда проглядел несколько газетных статей о матче и не увидел ничего, что мне хотелось знать о Лю Ин? Через несколько дней, убедившись, что еженедельные журналы, вынесшие на обложки заголовки статей о чемпионате мира по футболу, тоже не дали в своих публикациях даже краткого интервью с ней, не сообщили о ней ничего, что могло бы удовлетворить мое любопытство, я позвонил своему знакомому – влиятельному редактору Норману Перлстайну, ведавшему публикацией ряда периодических изданий компании «Time Warner», в том числе «Sports Illustrated», «Time» и «People», и спросил, не закажет ли он для одного из своих журналов материал о том, как в Китае отреагировали на возвращение Лю Ин, как она сама пережила и переживает случившееся в «Роуз Боул» и, наконец, что все это говорит (если говорит) о нынешних установках и ожиданиях по отношению к молодым женщинам в меняющемся Китае.

Если мои слова – слова человека, присвоившего роль редактора в разговоре с одним из самых искушенных и успешных нью-йоркских редакторов, – звучали по телефону несколько спесиво, это не слишком меня беспокоило. Мне было шестьдесят семь, ему – около пятидесяти. В своем возрасте я привык к поблажкам, которые мне дают люди более молодые, – во многих случаях, несомненно, их вдохновляет тот факт, что осталось не очень уж долго давать мне поблажки. Так что я предоставил Норману Перлстайну возможность дать мне поблажку. Я говорил и говорил, развивал тему, отклонялся от нее, и он меня не прерывал; никаких обещаний дано не было, даже суждений о моей идее он не высказал – и все же не возразил, когда я предложил послать ему свои соображения в письменном виде.

Я немедленно отправил ему факс:

Дорогой Норман!

Как я сказал Вам по телефону, мне думается, что отбитый вратарем удар китайской футболистки Лю Ин в финале чемпионата на прошлой неделе может дать нам журналистский угол зрения, благодаря которому мы сумеем сопоставить Китай и Соединенные Штаты в намного более широком плане, нежели спортивные соревнования.

В сегодняшней «The New York Times» помещена фотография: президент Клинтон принимает американок-победительниц в Белом доме. Как встретили китайские власти своих женщин, когда они вернулись на родину? Кто был в аэропорту? … история должна быть рассказана через эту отдельно взятую женщину, Лю Ин, шаг за шагом повествуя о ее жизни после того, как нога подвела ее на стадионе «Роуз Боул».

В пятидесятые я начинал в «The Times» как спортивный журналист, и раздевалка проигравшего всегда была для меня источником чего-то важного и поучительного; я думаю, что поражение китаянок на прошлой неделе в Калифорнии может многое рассказать нам о наших двух обществах так, чтобы мы могли их сравнить.

Я буду счастлив содействовать, если Вы и Ваши коллеги сочтете меня полезным. Я мог бы помочь Вашим корреспондентам в Китае каким угодно образом: интервью, колонка на другую тему или что-либо иное.

Я, безусловно, был бы заинтересован в посещении страны, если Вы решите, что это целесообразно… когда Вы обдумаете это предложение, дайте мне, пожалуйста, знать…

Отправив этот факс, я пожалел, что не убрал два последних абзаца. Я позвонил Перлстайну лишь потому (по крайней мере так я говорил себе), что хотел заинтересовать его своей идеей, предполагая, что он затем поручит развить ее и написать материал своим людям. В определенном смысле я оказывал ему любезность. У меня возник необычный взгляд на событие, пресса явно упустила из виду эту сторону, и я отдавал Перлстайну свой замысел даром.

Но в конце своего факса я беззастенчиво ввел себя в проект, подталкивая Перлстайна к тому, чтобы послать меня (за свой счет) в далекую страну ради «содействия» его корреспондентам в Китае в осуществлении моей журналистской идеи. Как бесконечно глупо с моей стороны было предложить такое! Если его корреспонденты в Китае нуждаются в моей помощи, то они не годятся для этой работы и их надо уволить. Меня ужаснула, кроме того, интонация ложной скромности в последнем абзаце и собственный неприкрытый оппортунизм – попытка извлечь профессиональную выгоду из личного знакомства с журнальным магнатом в «Time Warner». Одно дело – поделиться чем-то, совсем другое – с запозданием попытаться встрять в проект или забрать обратно идею публикации после того, как в телефонном разговоре с Перлстайном я отказался от права собственности на нее, ходатайствуя лишь о помощи в создании и обнародовании интересующего меня материала.

Позже я рассудил, что слишком уж себя накручиваю, Перлстайну, скорее всего, понравился мой факс, и он уже отправил его, сопроводив одобрительной заметкой, в один из своих журналов, и вскоре со мной свяжутся и спросят, как скоро я смогу отправиться в Китай.

Через несколько дней мне позвонил высокопоставленный сотрудник «Time Warner». Норман Перлстайн, сказал он, сейчас в отъезде, но редакторы нашли мою идею очень интересной и благодарны мне за то, что я ею поделился. Реализовывать они ее они не станут, но, заверил он меня, искренне хотят, чтобы я и дальше рассказывал им о своих идеях. Я пообещал, что буду.

Кладя трубку, я был сильно разочарован, но испытал и облегчение. Китай очень далеко. Мне надо было заканчивать книгу, которую я и так уже задержал. Чемпионат мира уже был вчерашней новостью. Лю Ин неделю с лишним владела моими мыслями, но сейчас я был благодарен людям из «Time Warner» за то, что вправили мне мозги. Кто захочет читать про китайскую футболисточку, которая не сумела пробить как следует? На носу двадцать первый век, есть много нового, о чем мне надлежит думать.

Если так, то почему я вскоре оказался на борту самолета, летящего в Китай (я отправился за свой счет, без редакционного задания и понятия не имея, где в огромной стране отыщу Лю Ин), в надежде на встречу с ней?

Храбрые портняжки из Маиды

Как один непростой клиент получил свой пасхальный костюм

Среди тех, кто занимается портновским делом, широко распространен определенный тип легкого душевного расстройства. В психику моего отца это расстройство начало проникать, когда он еще был подмастерьем в Италии, в ателье своенравного мастера Франческо Кристиани, чьи предки по мужской линии были портными четыре поколения подряд и все без исключения проявляли признаки этого профессионального заболевания.

Оно никогда не привлекало внимания специалистов и потому не имеет официального названия; мой отец однажды описал это расстройство как продолжительную меланхолию, изредка сменяющуюся припадками раздражения, – результат, по мнению моего отца, многочасовой медленной, микроскопически кропотливой работы, которая продвигается стежок за стежком, сантиметр за сантиметром, гипнотизируя портного поблескиванием иглы, то ныряющей, то выныривающей из ткани.

Глаз портного должен следить за швом неукоснительно, но его мысль вольна отклоняться куда угодно – погружаться в события его жизни, осмыслять прошлое, сожалеть об упущенных возможностях, творить драмы, раздувать обиды, воображать, преувеличивать; проще говоря, у того, кто шьет, слишком много времени, чтобы думать.