Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 55)
– Мистер Г а б е р м а н.
Габерман поднялся и зашагал по длинному проходу мимо выстроившихся рядами пустых столов, внезапно вспомнив курс сценарного мастерства, который он прослушал у Пэдди Чаефски. Он пожалел, что у него нет камеры, чтобы панорамной съемкой помещения запечатлеть напряжение этой сцены.
– Садись, – сказал Розенталь.
Габерман сел и сразу услышал:
– Ты никогда ничего больше не напишешь для этой газеты.
Габерман уже осознал реальность происходящего, но все-таки предпринял последнюю попытку напомнить Розенталю о работе, сделанной им в Сити-колледже, о множестве эксклюзивов и историй. Розенталь перебил его:
– Да-да, а потом ты повел себя невероятно глупо. Я поддерживал тебя, писал докладные про тебя, через год-другой тебя бы взяли в штат. А ты меня выставил идиотом, и всех нас в «Times» заодно!
Потом голос его смягчился, в нем послышались грустные нотки. Розенталь объяснил, что новости – самое главное, самое неприкосновенное, что есть в «Times». Люди должны верить каждому слову, и никаким подтасовкам не будет прощения. Более того, продолжал Розенталь, если простить Габермана, пострадает общая дисциплина, ведь каждый потом сможет допустить ляп и сказать: «Но Габерману-то с рук сошло!»
Последовала пауза. После Розенталь опять сменил интонацию: Габерману есть, на что надеяться, – просто не в «Times». Талант у него имеется, надо лишь принять тот факт, что роман с Серой Богиней окончен, и решительно идти дальше, делать карьеру где-нибудь в другом месте.
С теплотой и энтузиазмом Розенталь говорил еще минут пять, потом оба встали и пожали друг другу руки. Потрясенный Габерман пошел писать заявление об увольнении. Клифтон Дэниэл был в курсе дел – Розенталь с ним уже переговорил, равно как и с другими редакторами в офисе Дэниэла, и все согласились подписать заявление Габермана, как только он его отпечатает.
Сдавая заявление, Габерман чувствовал, что весь отдел городских новостей наблюдает за ним. Он не стал мешкать, а быстро вышел из помещения и нажал кнопку лифта в холле. К своему удивлению, он заметил бегущую за ним долговязую фигуру. Артур Гельб.
– Клайд, постой!
Под влиянием «старой гвардии» Габерман не особенно жаловал Гельба, но теперь неожиданно увидел в его глазах искреннее сочувствие. Гельб сказал юноше, что мир на этом не кончается, что еще наступят светлые дни. Габерман от души поблагодарил его; он был очень тронут.
Потом он спустился в лифте на первый этаж и, не задержавшись в вестибюле ни перед суровой статуей Адольфа Окса, ни возле группы его приятелей, которые как раз входили во вращающиеся двери, вышел из здания. Он вернется в Сити-колледж на последнюю осеннюю сессию, получит диплом, а потом подумает, что делать дальше. На следующий день в «Times» появилось опровержение – совсем небольшой абзац, который, тем не менее, подтвердил, что, как бы ни менялись местами люди, как бы ни изменялись идеи, кое-что в «Times» остается неизменным. Текст, написанный Клифтоном Дэниэлом, гласил:
В среду «The New York Times» опубликовала список наград и премий, врученных на актовом дне Сити-колледжа. В них включена «Премия Бретт». Такой премии не существует. Это был розыгрыш репортера. «Times» весьма сожалеет о появлении на ее страницах ложной информации.
Оплот в новой башне
Когда Артур Гельб в 1944 году пришел в «The New York Times» рассыльным, лифтеры еще носили униформы и белые перчатки, а младшие редакторы надевали зеленые прозрачные козырьки, чтобы сохранить зрение. Чтобы сделать звонок, репортерам с третьего этажа в отделе новостей нужно было сначала набрать номер телефонисток, сидевших за коммутаторами на одиннадцатом (возможно, нигде во всем Нью-Йорке не сплетничали так живо и энергично, как в той комнате); а на четырнадцатом этаже, по соседству с офисом издателя, располагалась квартирка, куда временами заглядывала его любовница. К квартире примыкала спальня издательского камердинера, человека высоконравственного и крайне тактичного.
Средневековый вид цитадели коммуникаций «Times» на Западной 43-й улице, 229 – неоготические флероны, фестоны и французские лилии – вполне соответствовали видению юного Артура Гельба: он мыслил о себе как о честолюбивом вассале Дома Окса. Нынче же оплот «Times» – в небоскребе на Восьмой авеню, между 40-й и 41-й улицами, туда газета переехала совсем недавно, подведя черту под шестьюдесятью тремя годами 83-летнего мистера Гельба в старом здании. В истории издания нет большего «долгожителя», чем он.
Пришел он как рассыльный, в 1947‑м стал репортером, в 1967‑м – заведующим отделом городских новостей в 1986‑м – главным редактором (и проработал на этой должности до 1990‑го), дальше ведал обучающими программами и другими видами корпоративных щедрот. Теперь он продолжает карьеру в «Times» как консультант – насколько это кому-то нужно в век, когда журналистика, которой он отдал жизнь, находится на грани забвения, – и выступает в роли серого кардинала и церемониймейстера на таких мероприятиях, как, например, прощальная вечеринка в здании на Западной 43-й в прошлый четверг.
Сотни сотрудников газеты и гостей были приглашены проститься с замком «Славной Серой Леди[91]» – потанцевать в проходах и выпить пива на опустевшем третьем этаже, где мистер Гельб когда-то следил за работой отдела городских новостей, – а теперь его нынешний преемник Джо Секстон, подтянутый 47-летний человек в очках и с поседевшей бородкой отплясывал с таким рвением, что бледно-голубая рубашка потемнела от пота. Редактора кто-то сфотографировал, и вот уже снимок, благодаря блогу «Gawker», облетел весь свет – вместе с описанием вечеринки.
Мистер Гельб наблюдал за всем этим издалека, с выражением мягкой отстраненности на лице. Облаченный в костюм и галстук, он болтал с группкой ветеранов «Times», в которую входил и я. Час назад мы все вместе отужинали в баре «Sardi» на Западной 44-й, что рядом с черным ходом в здание газеты. Трапеза началась с того, что мистер Гельб помянул добрым словом нескольких сотрудников «Times», покинувших наш мир, – Дэвида Халберстама, Рэймонда Эппла-младшего, Сэмми Соловица (мужчину крошечного роста, всю жизнь прослужившего рассыльным) и Эйба Розенталя, которого мистер Гельб сменил на посту заведующего отделом. Стиль руководства мистера Розенталя часто описывали как «режим репрессий».
Бернард Вайнтрауб вспомнил, как столкнулся с Эйбом Розенталем в мужском туалете – тот вошел и тут же спросил:
– Слушай, Берти, тебе не кажется, что я похудел?
Мистер Вайнрауб окинул его взглядом и ответил:
– Да нет, Эйб, не похоже.
– Ах ты, сукин сын! – крикнул Эйб и пулей вылетел вон.
Бернард, который тогда был очень молод, немного опомнившись, бросился к мистеру Гельбу, рассказал ему про инцидент и спросил:
– Скажи, Артур, моей карьере конец?
– Не уверен, – отозвался мистер Гельб.
Другой репортер рассказал еще одну историю – о том, как Митико Какутани[92], вскоре после того, как ее наняли освещать новости культуры, рыдала и полчаса отказывалась выходить из дамской комнаты – ей сказали, что Розенталь раскритиковал ее тексты, найдя в них ряд клише.
А Джозеф Леливельд, бывший репортер и исполнительный редактор, совершенно между прочим и без всякого отношения к Розенталю, вспомнил о самоубийстве почтенного и несомненно благонадежного сотрудника Расселла Портера – однажды он вышел из здания «Times», приехал домой и выбросился из окна.
Много чего, хорошего и плохого, но пережитого вместе, вспомнили тем вечером двадцать гостей мистера Гельба – вспомнили бы и больше, если бы он не прервал беседу:
– Хватит, поздно уже, пошли праздновать.
Мы вышли из «Sardi», Гельб – впереди всех. На тротуаре он остановился и достал из кармана ключ, по его словам, совершенно особенный.
– Много лет назад мне его дал [тогдашний издатель] Панч Сульцбергер. Этот ключ открывает кратчайший путь из «Sardi» в «Times», то есть нам не надо обходить кругом все здание, чтобы попасть внутрь. Тысячу раз я пользовался этим ключом. Сегодня будет последний.
Гельб вставил ключ в замочную скважину металлической двери всего в нескольких шагах от входа на склад, куда раньше въезжали грузовики, доставляющие тираж. Вскоре мы уже следовали за ним через отдел рассылки, помещавшийся прямо над цехом с громадными печатными станками, которые работали там до 1997 года, пока типографию не перевели на предприятие за городской чертой. И все же из нескольких баков, стоящих рядами вдоль стен, до сих пор сочилась краска.
Затем мы поднялись на одном из грузовых лифтов на третий этаж, и сразу нас оглушила громкая музыка из двух громкоговорителей, укрепленных на огромных треногах по обе стороны от стола администратора; а два проигрывателя с вертящимися на них дисками по очереди обрушили на нас голоса Джеймса Брауна («Sex Machine»), Ареты Франклин («Respect»), Майкла Джексона («Don’t Stop ’Til You Get Enough»), Дайаны Росс («I’m Coming Out»), Джастина Тимберлейка («SexyBack») и группы «Temptations» («Ain’t Too Proud to Beg»). Джо Секстон продолжал двигаться в такт всей этой музыке, а в толпе танцоров и зевак (отличить одних от других было нелегко) мелькали исполнительный редактор Билл Келлер, главный редактор Джон Геддес и замглавреда Уильям Шмидт.