Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 38)
Весь июнь и большую часть июля Бонанно провели в Висконсине – в мотелях или бунгало вдоль озер к северу от Грин-Бея, – и в Нью-Йорке очутились только к концу июля. Расположились они в доме на северной оконечности Лонг-Айленда и жили уединенно, если не считать визитов мужчин. То было траурное лето: разговоры свелись до уровня шепота; за ужином даже звона тарелок и серебра было не слышно. Билл не задавал вопросов, но знал, в чем дело: отец и его друзья чувствовали нажим комиссии Кефовера и шли на все ухищрения, чтоб ускользнуть от повесток для дачи показаний Сенату и, разумеется, от телекамер.
Хотя главной мишенью Комиссии тогда был Фрэнк Костелло, на чью внешность наложил печать его бешеный нрав (камеры то и дело выхватывали его нервно барабанящие пальцы), каждый день в газетах упоминались всё новые имена, знакомые Биллу Бонанно. То и дело в сенатских отчетах мелькало имя Джозефа Профачи, и заодно с ним – Джозефа Мальокко. Джозефа Бонанно также не обошли, но уделили меньше внимания, и он успешно избежал допроса у следователей. Тем не менее такое внимание его серьезно встревожило: впервые за много лет его имя прозвучало в контексте организованной преступности. Особенно Бонанно-старшего огорчило то, что обвинения, выдвинутые против него, достигли ушей дочери, и шестнадцатилетняя Кэтрин несколько дней рыдала. Впрочем, это нисколько не уменьшило ее привязанности к отцу. Как и Билл, она от души ему сочувствовала и стала даже ближе к нему, чем прежде.
В конце того лета Билл уехал из Нью-Йорка в Тусон, где начинался последний школьный год. Позаимствовав машину на сырной фабрике, он в компании однокашника проехал через всю страну, испытывая непередаваемое чувство освобождения и радость быстрой езды. В Аризону они прибыли за неделю до начала занятий, а он еще успел проделать полторы тысячи километров до Сан-Антонио, навестить девочку, в которую был влюблен, сестру одноклассницы по интернату. Ее отец, промышленник из Мичигана, разводил породу пони для поло, и Билл вспомнил, как скакал на них по равнине, воображая увлекательную жизнь наездников в белых касках и белых штанах, размахивающих клюшками на фоне неба.
Но последний школьный год тянулся уныло, и единственным памятным событием стал отцовский подарок на выпуск: новенький седан «Шевроле Бель Эйр». В июне того же года он поступил в Университет Аризоны, рассчитывая получить диплом юриста, но вскоре переключился на агротехнику, решив, что это будет ему полезней, когда он вступит во владение долей отцовского капитала в громадной хлопководческой ферме на севере Тусона. В двадцать один год он станет хозяином не только земли, но и большой части доходного отцовского имения, которое тот, будучи мастером выгодных вложений в недвижимость, приобрел, как только приехал в Аризону. Билл мечтал сам зарабатывать деньги, поскольку в отношении карманных денег отец всегда был прижимист – довольно странная черта этого, в общем-то, щедрого человека: он мог запросто купить сыну новую машину, но на карманные расходы выдавал столько, что Биллу не хватало на горючее.
В результате он стал подрабатывать после уроков, чего как раз и добивался отец; старший Бонанно терпеть не мог праздности и часто повторял: «Лучший способ убить время – вусмерть уработаться». Билл работал лет с тринадцати, а в колледже стал торговать по ночам гамбургерами в придорожном ресторанчике, где познакомился с белокурой разведенной официанткой, которая приобщила его к сексуальной жизни.
До той поры его эротический опыт сводился к ласкам с такими девочками, как подружка из Сан-Антонио, или к поспешному семяизвержению в городскую проститутку, которая впервые соблазнила его в пустой будке киномеханика тусонского кинотеатра «Каталина». У него были возможности привести девочек в отчий дом, но он ни разу не воспользовался долгими отлучками родителей. В те времена он был, можно сказать, пуританином и не позволял себе осквернить чистое белье матери. Он даже не устраивал вечеринок, опасаясь, что кто-нибудь из друзей станет рыться в вещах отца.
Роман с разведенкой протекал в ее квартирке больше года, родители его ни о чем не знали. Хотя о женитьбе речь не заходила, но Билл считал себя вправе ревновать и пришел в бешенство, когда узнал, что она в его отсутствие встречалась с жокеем, приезжавшим в Аризону на скачки. Страх потерять первую настоящую любовницу, шок оттого, что она ему изменяет, привели его в ярость и отчаяние. Впервые в жизни он обнаружил в себе тягу к насилию.
Он вспомнил, как дождался ее в квартире, как увидел из окна, что она идет по тропинке к дому с двумя загорелыми, дорого, но безвкусно одетыми коротышками. Открывая дверь, она засмеялась над какой-то репликой одного из них. Билл шагнул вперед, нависнув над ними, и стал орать. Коротышка в ответ тоже заорал, и тогда Билл сгреб его в охапку, встряхнул и принялся со всей силы молотить об стенку. Девица завизжала, а второй жокей убежал.
Вскоре прибыла полиция и арестовала Билла за разбойное нападение. Но потом, видимо, благодаря вмешательству отца, дело было закрыто.
Окончание романа наложилось на гнетущий год в целом. Учеба шла плохо. Девушка из Сан-Антонио сообщила, что плотно встречается с футболистом из Техаса. У отца случился сердечный приступ, и он уехал поправлять здоровье в Ла-Хойю, курортный район Сан-Диего. Билл опять провел в одиночестве всю зиму, весну и даже один летний месяц.
Вторую часть лета он пробыл в лагере военной подготовки, ожидая призыва в армию. К лагерной муштре он приспособился легко, его даже повысили до сержанта-инструктора по строевой подготовке в элитном подразделении «Стрелков Першинга». На полигоне он показал себя отличным стрелком, как из винтовки, так и из пистолета, поскольку в интернате напрактиковался стрелять по мишеням, а с оружием вообще был накоротке с раннего детства, еще когда видел оттопыренные карманы мужчин, навещавших его отца. А уж в Аризоне, когда он туда переехал, оружие носили открыто и небрежно: и в автомобиле, и в седле, и ранчерос, и индейцы. Биллу порой казалось, что он на съемках вестерна, и это ощущение грело душу.
Нравилась ему и мода в этом штате: он быстро привык носить сапоги, брюки-клеш, галстуки-ленточки; отец тоже носил их в Аризоне, как и многие мужчины, надолго приезжавшие туда погостить, хотя толстякам в такой одежде было неудобно, и выглядели они смехотворно, когда над пряжкой ковбойского ремня нависало брюхо. И все же эти люди связаны неким братством с легендарными американскими ковбоями, думал Билл, находивший немало общего между историями о старом Диком Западе и рассказами о перестрелках конных мафиози среди холмов западной Сицилии, о которых ему рассказывали в детстве. Говорят, его бабка в Кастелламмаре тоже носила под юбками пистолет и была настоящей Мамашей Баркер[76], а сицилийцы из тех краев по сей день чтят память бандита Джулиано, главаря банды, раздававшей награбленное беднякам.
В западной Сицилии Джулиано считали героем, но в других местах вполне могли называть вором: все зависит от точки зрения, и то же самое можно сказать о жизни любого человека, о деятельности любой организации, о политике любого государства. Если Билл Бонанно и усвоил что-либо из мемуаров великих государственных деятелей и генералов, так то, что грань между добром и злом, моралью и пороком порой действительно очень тонка, а окончательный приговор выносят победители. Когда он отправился в военный лагерь, а потом на сборы армейского резерва, его вполне легально обучили технике убийства. Он уяснил, как пользоваться штыком, как стрелять из винтовки М1, как наводить прицел орудия в танке «Паттон». Он помнил наизусть воинский устав Соединенных Штатов, который, в принципе, мало чем отличался от кодекса мафии, ибо проповедовал честь, уважение к субординации и необходимость молчать на допросах. Доведись Биллу попасть на войну и убить несколько северокорейцев или китайских коммунистов, он стал бы героем. Но убей он одного из врагов отца в мафиозной войне, подоплекой которой была все та же смесь алчности и самодовольства, что подпитывает все войны великих государств, – и его могут посадить за убийство.
Нынче в ряды мафии вступило немало американских ветеранов Второй мировой; один прославленный пехотинец стал личным телохранителем Джозефа Бонанно. Этот ветеран носил металлическую пластину на лбу и много шрамов на теле, полученных в сражениях с немцами. Он воевал в Северной Африке, а также участвовал в операции союзников на Сицилии, где американские войска вербовали местных мафиози в разведку и в подрывные группы, действующие в тылу нацистов и фашистов. Многих из этих агентов после войны союзники наделили легальной властью, что задокументировано в разных книгах о мафии, которые читал Билл Бонанно; многие мафиози благодаря своим антифашистским настроениям и ненависти к Муссолини стали мэрами городов или членами региональных правительств. Во времена правления фашистов в Италии Муссолини объявил кампанию террора против мафии; подозреваемых в связях с организацией нередко пытали, а то и расстреливали без суда и следствия. Билл помнил, как радовались отец и его друзья, когда узнали, что Муссолини самого поймали и вздернули. Отца выдворили из Сицилии за участие в студенческих волнениях против фашистской политики, и в результате он поселился в Штатах. А иначе, может быть, остался бы на родине, и Билл думал, кем бы сейчас мог быть он сам, если бы родился и жил в Кастелламмаре. Возможно, жизнь его была бы лучше. Возможно, хуже.