Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 40)

Но по четвергам настроение менялось. Этот день был кульминацией недели: уже утро заполнялось напряженным ожиданием, накал все повышался в течение дня и вечером – с каждым километром, приближающей их к кабине. Поездка приобретала странный, едва ли не мистический смысл для Бонанно и Лабруццо, становилась актом религиозным, испытанием верности, поэтому к кабине, одиноко сияющей в пустынной тьме, они подъезжали медленно, почти благоговейно, опасаясь произнести хоть слово. Затем Билл, выйдя из машины, две минуты – с 7:59 до 8:01 – стоял в ярко освещенной будке. Так же молча выходил, стараясь не выдать своих чувств, и шел к машине. Впереди маячил новый четверг и новое паломничество к телефону-автомату, которое, возможно, свяжет их наконец с таинственным миром, где обретался Джозеф Бонанно.

Власти всё искали следы отца – или его изрешеченный пулями труп – но безуспешно, и это обнадеживало Билла Бонанно. С момента исчезновения отца прошло уже шесть недель, и если он убит, весть об этом наверняка бы уже просочилась в преступный мир – враги старшего Бонанно объявили бы о смерти врага с радостью, а нет, так все равно бы среди мафиози проскользнула сплетня. Но пока что предположения о его смерти высказывали в основном газеты, осведомленные из правительственных источников, которые вне всяких сомнений испытывали неловкость за столь долгие и бесплодные поиски.

Молодого Бонанно ободряли и собственные его усилия. Он быстро оправился от первоначального шока и принял на себя ответственность за поддержание единства в организации, при этом оставаясь недосягаемым для потенциальных охотников и демонстрируя всем уверенность и оптимизм. Несмотря на молодость, он верил, что большинство сподвижников приняли его как исполняющего обязанности босса; отношение к нему существенно изменилось с тех пор, как он вступил в их ряды в середине 50‑х и звался «сынком Дж. Б.», а уважение ему выказывали исключительно из-за имени. Отец понимал такое положение дел и даже подумывал не брать Билла в свою «семью», а пристроить под начало Альберта Анастазии. Близкий друг Джозефа Профачи, Анастазия познакомился с Биллом во время его летних каникул, иногда брал с собой в «Копакабану» и уж конечно нашел бы для него местечко в своих рядах. Анастазии это тоже сыграло бы на руку, так как укрепило бы его связь с Бонанно и Профачи и в будущем, возможно, привело бы к тройственному союзу семей, который бы превзошел два более крупных нью-йоркских объединения – одно во главе с Вито Дженовезе, другое – под началом Томаса Лукезе.

Но в конце концов Бонанно все-таки решил удержать сына подле себя, возможно, почуяв растущее в мафиозных структурах недовольство амбициями и диктаторскими замашками Анастазии, который был в любой момент готов преступить общепринятые границы, за что в конце концов и поплатился. А Билл Бонанно, выйдя из колледжа без ученой степени, последовал по пути отца, хотя какое-то время обитал в двух мирах: управлял в Аризоне легальной ветвью семейного бизнеса, охватившей оптовую торговлю продовольствием и операции с недвижимостью. В то же время он сотрудничал с небольшим юго-западным филиалом отцовской организации – там курировали букмекерство и прочий игорный бизнес.

Связь с отцовским миром в те годы претила Биллу – не по моральным соображениям, а потому что он занимал явно подчиненное положение в организации. Где бы он ни находился – в Нью-Йорке или в Аризоне, – отец не поручал ему ничего ответственного и неизменно отмахивался от всех предложений сына, даже не дав себе труда их обдумать. Похоже, отец постоянно испытывал его, сомневался в нем, и это обижало Билла.

Он помнил случай, когда не сдержался, вспылил и накричал на отца; помнил, как отец был этим удивлен, потрясен и в первый миг даже не нашелся, что ответить. Должно быть, на старшего Бонанно никто еще не повышал голос так грубо, и он не знал, как реагировать, по крайней мере, когда себя так ведет родной сын. Билл быстро опомнился и попытался оправдаться: «Понимаешь, я рожден командовать, а не подчиняться». Отец немного помолчал и отозвался тихо, но твердо: «Прежде чем командовать, научись подчиняться».

Билл в самом деле научился держать себя в руках при разговорах с отцом, хотя возражать ему наедине не перестал, – но приказы теперь не обсуждал. Если ему велели быть в таком-то месте в такой-то час, он выполнял это неукоснительно и оставался там до тех пор, пока не отпустят. Однажды утром он привез отца в аптеку, и тот приказал ему ждать на улице. Он прождал час, потом второй. Вышел из машины, заглянул в аптеку и увидел отца, сидящего в закутке и неспешно беседующего с каким-то человеком за чашкой кофе. Билл вернулся в машину и продолжал ждать. День стал клониться к вечеру. Наконец, через двенадцать часов отец вышел, кивнул Биллу, но ни извиниться, ни объяснить долгую отлучку даже не подумал.

Теперь, спустя много лет, припоминая тот случай и подобные, Билл понимал, что отец воспитывал в нем терпение, дисциплину, проверял реакции, пестовал то, что было крайне важно в такой организации, а неугомонным натурам казалось неестественным – умение ждать. Но для Билла ожидание не было проблемой. Он почти всю жизнь ждал, главным образом отца; ждал подростком в Аризоне, когда тот приедет зимой; ждал с такой же надеждой и терпением, как сейчас. Прошлое подготовило его к настоящему, приучило к железной дисциплине, выработало способность не отчаиваться в худшие моменты. Так он думал о себе и был этим очень доволен.

Вечером в четверг 17 декабря Билл Бонанно и Фрэнк Лабруццо нанесли еженедельный визит к телефонной кабине на Лонг-Айленде. Они ездили туда уже шестой четверг подряд. Через неделю придет Рождество, и оба по дороге вслух размышляли вслух, станут ли в нынешнем году банды соблюдать рождественское перемирие, как во все прошлые годы. В нормальной обстановке стали бы непременно, забыли бы все разногласия до 1 января включительно; но, коль скоро люди, верные Бонанно, технически уже не были частью общенационального союза, ни Билл, ни Фрэнк Лабруццо не могли быть уверены, что праздничная политика распространится на их команду. Видимо, надо ожидать худшего, поэтому оба пришли к мнению, что теперешнее Рождество им не придется встретить с женами и детьми.

Без пяти восемь они въехали на стоянку перед закусочной и остановились рядом с кабиной. Ночь выдалась очень холодная, и Билл, выключив радио и приоткрыв окно, решил подождать в машине. Темное небо было затянуто тучами, и стоянку освещала лишь большая неоновая вывеска над заведением. Перед ним стояли три машины, сегодня там почти пусто, если не считать нескольких посетителей за стойкой да пожилую пару за столиком. Кормят наверняка ужасно, думал Билл: сколько он ни ездил, ни разу не видел в закусочной много народу; впрочем, не исключено, что оживленно там ночами, когда наезжают дальнобойщики, недаром тут такая большая стоянка. Многие считают, что в заведениях, где столуются водители, должны хорошо кормить, но Билл придерживался иного мнения. Он не раз ел в придорожных забегаловках, когда колесил по стране, и по большей части наблюдал, что шоферня ест куриную лапшу да соленые крекеры; можно не сомневаться, что у большинства гастрит и геморрой.

Он поглядел на часы. Ровно восемь. Они с Лабруццо сидели молча и слушали, как тикают секунды. Билл уже готов был смириться с очередным четвергом без событий, как вдруг телефон зазвонил.

Он распахнул дверь, выпрыгнул из машины и так резко влетел в кабину, что она заходила ходуном. Лабруццо выбежал за ним и привалился к стеклянной двери, которую Билл успел захлопнуть.

Он услышал женский голос, очень далекий и официальный – телефонистка диктовала номер, проверяя, соответствует ли он номеру кабины.

– Да, – ответил Билл, пытаясь унять бешеное сердцебиение. – Все правильно.

Затем в трубке раздались приглушенные звуки; на секунду воцарилась тишина, и в прорезь со звоном посыпались монеты – шесть четвертаков, звонок междугородный.

– Алло, Билл?

Мужской голос, не отцовский, незнакомый.

– Да, кто это?

– Неважно. Ты главное слушай. Отец твой здоров, ты наверняка через несколько дней его увидишь.

– Где гарантия, что он здоров? – внезапно взорвался Билл.

– Откуда я, по-твоему, взял этот номер? – раздраженно ответил собеседник.

Билл взял себя в руки.

– Значит, так, – продолжал тот, – не гони волну! Все о’кей. Сиди тихо, не рыпайся и ни о чем не беспокойся.

Не успел Билл ответить, как человек повесил трубку.

Волнение, близкое к экстазу, нахлынуло на Билла Бонанно, и на пути назад, в Куинс, он все прокручивал разговор в голове и повторял его Лабруццо. «Отец твой здоров, может, через несколько дней ты его увидишь». Он был так счастлив, что даже хотел закатиться в бар и отметить такое дело, но потом они с Лабруццо решили, что, несмотря на добрые вести, надо соблюдать осторожность и быть начеку, как раньше. Они последуют совету человека в трубке: будут сидеть и ждать. Через несколько дней Джозеф Бонанно объявится и сделает свой ход.

И все же в интересах дела Билл счел необходимым подготовиться к будущему возвращению отца: к примеру, стоило сообщить о развитии событий отцовскому адвокату Уильяму Мэлони. Билл рассудил, что после возвращения отца, которое вызовет большой шум и судебную суету, Мэлони снова будет его представителем, и ему надо будет выработать стратегию появления Джозефа Бонанно перед большим федеральным жюри. К тому же Билл чувствовал себя виноватым перед Мэлони за свои подозрения после инцидента на Парк-авеню. Пожилому адвокату пришлось раз пять или шесть давать показания и защищаться от инсинуаций властей, будто он замешан в похищении, и в связи с этим его реноме наверняка пострадало. Поэтому на следующий же день Билл Бонанно позвонил из телефона-автомата в офис Мэлони.