Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 37)

В местных магазинах они закупали продукты, а выгуляв собак, собирались ночью в номере Бонанно на ужин. Бонанно в своем чемодане привез различные специи и травы, а также кулинарную книгу Джеймса Бирда в мягкой обложке. Еду он готовил лично, другие убирали и мыли посуду. Его поразили современные мотели (не сравнить с «Луной» времен его отрочества): в дополнение к оснащенным всеми удобствами кухням, там были машины для приготовления льда, вибромассажеры на кроватях, ковры на полах, цветные телевизоры, коктейль-бары с рум-сервисом.

Самой приятной частью путешествия для Бонанно было просто ехать – десятки километров без пробок и остановок на светофорах, смотреть на маленькие тихие городки, представлять, как мирно там живут люди. Иногда мимо проезжали машины с молодыми людьми за рулем, с лыжами, привязанными на крыше, с налепленными на окна эмблемами колледжей и греческими буквами – знаками студенческих братств. Эту символика напоминала Биллу, как же далеко он отошел от студенческой жизни, еще десять лет назад столь привычной.

Перемены приходили постепенно, неспешно, растянулись на годы, так что он сам не смог бы с точностью определить, когда переступил порог отцовского мира. На протяжении учебы в колледже, куда он поступил летом 1951‑го и, несмотря на перерывы, окончил его в конце 1956‑го, он вел, что называется, двойную жизнь. Временами, особенно когда отец был в конфликте с другими боссами или подвергался травле со стороны федеральных агентов, Билл ощущал и долг, и желание встать плечом к плечу с отцом, оказать ему словесную и моральную поддержку, хотя отец ни о чем подобном не просил, а, напротив, твердил, что Биллу нужно учиться и концентрироваться на занятиях. В иные моменты Бонанно-младший и сам думал исключительно про жизнь в кампусе: он добросовестно посещал занятия, участвовал в студенческих кружках, болел за футбольную команду. Он был общителен и щедр, пользовался популярностью у сокурсников, никогда не оставался без машины и девушки.

Но долго хранить концентрацию он не умел: если предмет не давался ему легко, интерес быстро исчезал. В старшей школе он привык получать хорошие оценки при минимуме затраченных усилий, поскольку интернат дал ему приличный запас знаний, но в колледже такого преимущества у него уже не было. К тому же его довольно часто отвлекало беспокойство за отца, с годами все более сильное, и множество противоречий, которые он осознавал в себе самом. Билл не хотел быть наследником отцовских проблем, не хотел, чтобы его имя отождествлялось с бандитизмом, не хотел, чтобы его полоскали в прессе и осуждали, но не хотел и отмежевываться от жизни отца, оправдываться или защищаться от нападок, тем более что он вовсе не считал отца виновным в преступлениях против общества, иногда чувствуя, что все как раз наоборот – это общество использует таких людей, как Джозеф Бонанно, заставляя платить за грехи системы. Так или иначе, невзирая на то, сколь пагубными последствиями для него все это могло обернуться, Билл не мог, да и не хотел идти против отца. Его эмоциональная связь с отцом отличалась такой крепостью, что превосходила обычные узы сыновней преданности; она была сильнее, лишена всего рассудочного, было в ней единство в жизни на острие и романтика опасностей и риска; ощущалось в отношении Билла к отцу и нечто религиозное – сочетание слепой веры, страха, обрядов и любви. Периоды долгой разлуки странным образом сближали их, превращая каждую встречу в событие, в праздник радостного единения; а во время многомесячных расставаний в юношеском воображении и в памяти Билла старший Бонанно вырастал в абсолютное, непререкаемое божество, каким, разумеется, не был в действительности.

Джозеф Бонанно отличался красотой, сочетавшей в себе силу и спокойствие. У него были кроткие карие глаза, четко выписанные черты лица, вечно полного благодушия – оно бросалось в глаза даже на фотографиях, снятых в полиции. Учитывая, что полицейские фотографы и репортеры таблоидов редко льстят своим моделям и обычно изображают всех подозреваемых в причастности к мафии в угрюмо-зловещем свете, Билл не раз удивлялся тому, как отец смог сохранить изящный, интеллигентный вид почти на каждом из сотен снимков в газетах и на полицейских плакатах, расклеенных по городу, включая и последние, распространившиеся после его исчезновения. «Никогда не показывай своих чувств», – говорил Джо Бонанно сыну, и Билл старался следовать совету. Ему вспомнился давний случай, когда он принял приглашение прийти на встречу выпускников в старом интернате. После небольшой приветственной речи, в которой он выразил надежду, что и его дети смогут когда-нибудь вкусить благ бесподобной образовательной системы и строгих принципов, он прошел, улыбаясь, через всю сцену и пожал руку директору, выгнавшему его из кампуса.

Путешествуя по Новой Англии, Билл припомнил еще несколько событий из прошлого, которые в свое время казались незначительными, но теперь, в ретроспекции, вскрыли всю двойственность его детской жизни, битв, которые он вел внутри себя, сам того не ведая. Тогда он знал лишь одно: вся его жизнь подчинена человеку с мягким голосом в шелковых костюмах, который каждую зиму приезжал из Нью-Йорка положить конец его одиночеству, давал советы как оракул, предлагал старинные лекарства от современных болезней. Билл вспомнил, как отец выводил его в полуденный час под солнце пустыни, усаживал на стул и наклонял его голову так, чтобы жаркие лучи били прямо в левое ухо, – он говорил, что так перестанет гноиться; и переставало. Вспомнил летний день на Лонг-Айленде, когда сестра сильно порезала ногу, перелезая через забор, и отец усадил ее на стол, выдавил на рану сок лимона и так медленно, особым образом стал массировать, что не только кровь остановилась, но и не осталось никакого шрама после того, как рана зажила. Вспомнил, как отец договорился с судьей, чтобы его, Билла, выпустили без штрафа, когда он в свои тринадцать гонял без прав; как вызволял из других ситуаций, прощал мальчишеские проделки и даже мелкие преступления в средней школе, во времена, когда его одолело любопытство к таинственному отцовскому миру.

Билл тогда часто думал, сможет ли стать вровень с мужчинами, которые окружали отца. Временами он слышал, с какой небрежностью они говорят о грозящих им опасностях, и спрашивал себя, сможет ли он сохранять такую выдержку в схожих обстоятельствах.

Перспектива оказаться в тюрьме в те времена его одновременно тревожила и очаровывала; он помнил, как еще в школе его однажды арестовали. Он был с ребятами на футболе, и вели они себя не лучшим образом: толкались, орали, разбрасывали бумажные стаканчики и так надоели остальной публике, что полиция в конце концов вывела их со стадиона, обвинив в нарушении общественного порядка. Ночь они провели в тюрьме. Опыт, показавшийся Биллу любопытным на первых порах, спустя примерно час обернулся скукой. И все-таки он сознавал, что нарочно буянил на матче, стремясь попробовать тюрьмы, а позже чувствовал некоторое удовлетворение – не утратил за решеткой выдержки и хладнокровия.

Отец об этом инциденте не узнал, зато узнали учителя – их такая история и разочаровала, и удивила. В отличие от других мальчиков, в младших классах Билл Бонанно не входил в число школьных хулиганов. Наоборот, считался образцовым учеником, примером для других: возглавлял антиалкогольный клуб, организовал группу доноров, был редактором журнала. Он не курил сигареты, так как обещал одной старушке, лечившейся от туберкулеза в Тусоне (он познакомился с ней в кафе), избегать этой вредной привычки. Она тогда попросила его записать свое обещание на салфетке и дала ему пять долларов; Билл хранил и купюру, и салфетку, и ни разу обещание не нарушил.

Но, несмотря на школьный образ приличного парня и лидера, ночами, бывало, его охватывало беспокойство, и он отправлялся вместе с бандой мексиканской шпаны снимать с колес «Кадиллаков» колпаки и другие запчасти, которые можно было перепродать торговцам подержанными машинами или автолюбителям. Кое-кто из этих ребят летом 50‑го прибился к взрослой банде, промышлявшей контрабандой оружия на границе с Мексикой; этот рискованный бизнес притягивал Билла Бонанно, но он не смог им заняться, поскольку в июне поехал с родителями на восток.

Он вспоминал то странное, нервное путешествие, где все часто молчали, а он узнал кое-что новое о жизни отца. Билл ожидал, что отец посадит его за руль на всем пути через Аризону в Техас и даже дальше, в направлении Нью-Йорка, как тот делал раньше, уезжая туда на лето; но в 1950‑м отец не дал ему порулить, более того, кроме матери и младенца-брата в машине с ними в тот раз ехал один из людей отца. Да и путь отец на этот раз выбрал не тот, что прежде, – через Эль-Пасо и Ван-Горн, отменив обычный визит в Даллас, зато в Техасе задержался на два дня в Браунсвилле, где к нему пришли поговорить несколько человек. Билл вспомнил, как во время ночевки в Сент-Луисе мать и отец не стали занимать один номер; старший Бонанно поселился вместе со своим попутчиком, а миссис Бонанно с двумя сыновьями – в апартаментах в другом крыле. Сент-Луис они покинули среди ночи и еще до рассвета въехали в Висконсин, опять-таки выбрав не ту дорогу, что обычно.