Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 29)

Его отцу сейчас семьдесят пять, он отошел от букмекерства и живет на севере Англии. Ему есть чем гордиться на склоне дней: Питер О’Тул – его удача, его конь-победитель. Патти вполне себе живчик для своего возраста, пить не бросил и умеет это делать отлично. Всего три года назад они с Конни приехали в Лондон отметить рождение первой внучки, и была вечеринка. Выпили много. В конце концов все разбрелись по кроватям – но не Гамаши с Питером; последний к тому времени оказался на полу – «не спящий, но распятый», – а его отец отправился за новой бутылкой. Вернувшись и найдя сына на полу, он попытался его поднять – «Давай, сынок, давай, на ноги, на ноги» – но ничего не вышло. Тогда папаша пожал плечами: «Ну, раз тебя не поднять, сынок, стало быть, я к тебе опущусь» – и там их обоих назавтра и обнаружили.

В Панчестауне стоял приятный погожий день, и Питер О’Тул, Кевин Макклори, кто-то из рекламщиков Джона Хьюстона[65] и Шеймус Келли из «The Irish Times», получив, казалось бы, хорошие подсказки перед вторым заездом, все как один проиграли; О’Тул поставил несколько фунтов на трех лошадей, и все они споткнулись о барьеры на дальнем повороте и прискакали к финишу без всадников.

И раз за разом О’Тулу все не везло и не везло.

Он проиграл шесть заездов подряд, не забывая при этом пить, и перед последним заездом наугад поставил несколько пятифунтовых купюр на лошадь, о которой совсем ничего не знал. После этого, прислонясь к перилам, он с тихим напряжением вглядывался голубыми с краснотой глазами в происходящее на дистанции в девять километров. Его лошадь вырвалась вперед. Он смотрел, как она, не сбавляя темпа, чисто прошла барьеры, как затем, сохранив лидерство на плавных поворотах трассы, преодолела новые барьеры, как миновала еще один поворот. Вот она уже на финишной прямой, по-прежнему впереди, по-прежнему скачет мощно, красиво. Когда она, подходя к финишу, приблизилась к О’Тулу, он начал кричать и прыгать – и вот она проскакала мимо, одержав легкую победу.

Надо было слышать, как ликовали друзья О’Тула, особенно Кевин Макклори, который поставил на ту же лошадь; он предложил всем отправиться в палатку, чтобы выпить за победу. Но О’Тула в эту минуту не интересовал алкоголь. Он мигом ринулся к окошку забрать выигрыш.

После скачек – назад в Дублин, а там из паба в паб поднимать всё новые и новые тосты за Республику. Время от времени он звонил жене Шан, объяснял, почему задерживается еще на день, и она понимала. Они познакомились в 1958 году, когда Шан Филлипс, актрису из Уэльса, отобрали на роль сестры О’Тула в пьесе «Праздник». Пьеса была дрянная, и на лондонскую сцену спектакль так и не попал, но годом позже, в Дублине, они поженились в регистрационном бюро. Дату ни он, ни она вспомнить не могут.

На следующий день – на три дня позже, чем собирался, – он отправился в аэропорт, чтобы вернуться в Лондон, но вначале попросил шофера отвезти его в долину Глендалох, к тихому, завораживающе красивому озеру меж двух небольших гор недалеко от Дублина и недалеко от тех мест, где похоронены его предки О’Тулы. Туда, где он подолгу гулял мальчиком.

После часа езды шофер с трудом проталкивал лимузин по узким извилистым дорогам у подножия горы. Потом он остановил машину. Дальше дороги не было. Питер О’Тул вышел наружу, посмотрел, щуря глаза от солнца, на озеро, а затем перевел взгляд на гору, поросшую молодыми деревьями, чья зеленая листва колыхалась на ветру.

– Деревья взбегают на склон! – закричал он очень взволнованно. – Они не посажены там – сами взбегают, черт их дери! Какая страна!

Он ускорил шаг, идя вдоль озера по узкой грунтовой дороге. Он дышал глубоко.

– Какие краски! Только посмотри на эти деревья, до чего они соблазнительны – прямо как волосы на лобке… и это озеро! Рыбы тут нет, в этом озере она не водится! И птицы в Глендалох не поют… – его голос делался тише, сходил на нет, – потому что рыба не водится… им не для кого петь.

Минут десять он продолжал идти молча. Потом остановился и, обмякнув, сел, прислонился к большому камню у склона горы. Откинул голову назад, замер ненадолго, потом уселся выше и обхватил руками колени. Потом поднял правую руку.

– Видишь? – спросил он. – Видишь эти шрамы?

Его правая кисть была и с внутренней, и с тыльной стороны исчерчена шрамами, их насчитывалось тридцать или сорок, и мизинец был деформирован.

– Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, старина, но… но я переученный левша. О да, они колошматили меня, когда я использовал левую… и, может быть, – не уверен, но может быть, именно поэтому я так ненавидел школу.

И всю жизнь, сказал он, его правая была жестоким оружием. Он разбивал ею стекло, всаживал ее в бетон, в людей.

– А теперь взгляни на мою левую, – сказал он, поднимая другую руку. – Ни единого шрама. Продолговатая и гладкая как лилия.

Помолчав, он продолжил:

– Знаешь, я ведь могу писать задом наперед. Полностью зеркальное письмо. Вот, гляди…

Он вытащил свой авиабилет и ручку и написал свое имя задом наперед.

Он засмеялся. Потом встал и пошел обратно к машине, теперь слегка поторапливаясь. Он не хотел опоздать на последний сегодняшний лондонский рейс.

Похищение Джо Бонанно

«Похищение Джо Бонанно» – первый из трех фрагментов, выбранных журналом «Esquire» для публикации в 1971 году в книге Тализа «Чти отца своего», переизданной в 2009 году издательством «Harper Perennial».

Зная о том, что видеть чересчур много себе дороже, большинство привратников в Нью-Йорке развили невероятно избирательное зрение: они понимают, что надо видеть и чего не надо, когда проявлять любопытство, а когда лучше оказаться слепыми и глухими. Когда перед зданиями, где они работают, разворачивается драка или происходит что-то неприятное, они обычно обретаются где-то внутри; когда же грабители выбегают из подъезда, привратники, как правило, стоят на улице, поджидая такси. Привратник может не одобрять взяточничества или супружеских измен, но неизменно стоит спиной, когда управляющий передает деньги инспектору пожарной охраны, когда жилец, чья жена в отъезде, идет к лифту с юной красоткой, – и это не повод не обвинить привратников в лицемерии или трусости, вовсе нет, просто в них, видимо, силен инстинкт непричастности. Такой инстинкт вырабатывается с опытом и внушает, что никому не выгодно становиться свидетелем неприглядных аспектов человеческой жизни и безумия большого города. Поэтому неудивительно, что когда двое вооруженных мужчин схватили знаменитого босса мафии Джозефа Бонанно перед шикарным жилым домом на Парк-авеню, близ 36-й улицы, сразу после полуночи в дождливый октябрьский вторник, привратник, стоявший в подъезде и беседовавший с лифтером, ничего не видел.

Все произошло абсолютно неожиданно. Бонанно, возвращаясь из ресторана, вышел из такси позади своего адвоката, Уильяма Пауэра Мэлони, который бодро засеменил под козырек подъезда. Налетчики выступили из темноты, схватили Бонанно и за руки потащили его к стоящему наготове автомобилю. Бонанно упирался изо всех сил, но безуспешно. На похитителей он глядел со смесью ярости и ошеломления: так с ним не обращались со времен «сухого закона»[66], да и то тогда так вела себя полиция, когда он оказывался отвечать на вопросы; а теперь его взяли в оборот люди из его же мира, два дюжих молодца в черных пальто и шляпах, оба немалого роста. Один из них сказал:

– Едем, Джо, мой босс хочет тебя видеть.

Бонанно, красивый седовласый мужчина пятидесяти девяти лет, промолчал. В тот вечер он выехал в город без телохранителей и без оружия, и даже если бы Парк-авеню была запружена народом, он не стал бы звать на помощь, поскольку считал похищение делом частным. Верзилы волокли его по тротуару, он чувствовал, как немеют руки под их хваткой, но уже пытался восстановить самообладание, мыслить хладнокровно. Его бил озноб под ледяным дождем и ветром; серый шелковый костюм намок; в тумане Парк-авеню он ничего не видел, кроме задних фар своего такси, исчезающих вдали, и не слышал тоже ничего, кроме тяжелого дыхания людей, которые тащили его вперед. Потом вдруг сзади раздались торопливые шаги, и раздался крик Мэлони:

– Какого черта? В чем дело?

Один из налетчиков обернулся и предупредил:

– Не лезь! Назад!

– Пошли к чертовой матери! – огрызнулся шестидесятилетний старик, размахивая руками и продолжая бег. – Это мой клиент!

Под ноги ему ударила пуля из автоматического пистолета. Тут адвокат все-таки остановился, попятился и нырнул в подъезд. Похитители запихнули Бонанно на заднее сиденье бежевого седана, оставленного с невыключенным мотором на углу 36-й улицы. Бонанно, как ему было велено, лег на пол, и машина понеслась к Лексингтон-авеню. Вместе с Мэлони на тротуар вышел привратник – слишком поздно, чтобы что-нибудь увидеть. Позднее он утверждал, что и выстрела не слышал.

Билл Бонанно, высокий, грузный, темноволосый человек тридцати одного года, чей «ежик» и расстегнутая на груди рубаха напоминали о студенческом прошлом в 1950‑е, а недавно отпущенные усы помогали маскировке, сидел в полупустой квартире в Куинсе и напряженно вслушивался в звонки телефона. Но трубку не брал.

Телефон прозвонил три раза, отключился, зазвонил опять и прервался, снова начал и снова перестал. Это был условный знак Лабруццо. Фрэнк Лабруццо стоял в телефонной кабине за несколько кварталов от квартиры и сигнализировал о том, что возвращается. По прибытии к дому он точно так же прозвонился по коммутатору, и молодой Бонанно нажал кнопку, открывая дверь подъезда. Затем подождал с револьвером в руке, глянул в глазок, дабы удостовериться, что из лифта выходит именно Лабруццо. Квартира, где временно проживали они оба, находилась на верхнем этаже кирпичного здания в зажиточном квартале, напротив лифта, так что в глазок было хорошо видно каждого, кто выходил из кабины.