Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 30)

Так осторожничали не только Билл Бонанно и Фрэнк Лабруццо, но и десятки других членов организации Джозефа Бонанно, которые в последние несколько недель носу не казали из таких же домов в Куинсе, Бруклине, Бронксе. Для них всех настало напряженное время. Они знали, что в любой момент могут ожидать стычки с вражеской бандой, которая попытается их убить, либо с агентами ФБР, которые только и ждут, чтоб их арестовать и допросить насчет слухов о жестокой вендетте, носившихся по уголовному миру. Правительство пришло к выводу – в основном на основании сведений, добытых либо из прослушивания телефонов, либо из электронных «жучков», – что даже высшие главари мафии вовлечены в эту внутреннюю распрю, развернувшуюся вокруг Джозефа Бонанно, могущественного дона, действовавшего в Нью-Йорке на протяжении тридцати трех лет. Другие мафиози подозревали Бонанно в чрезмерных амбициях, в стремлении расширить за их счет, а может, и через их трупы, влияние, которое он успел приобрести в различных частях Нью-Йорка, Канады и юго-запада США. С тревогой и скепсисом восприняли они и недавнее повышение его сына Билла до третьего лица в организации Бонанно – такое не понравилось ни некоторым боссам других банд, ни кое-кому из собственной банды Бонанно, насчитывающей около трехсот человек и базирующейся в Бруклине.

Молодого Бонанно в уголовном мире считали отщепенцем, привилегированным выпускником престижных школ и университетов, а его манеры и методы, хотя и не лишенные отваги, отдавали лихостью студенческого активиста. Казалось, он не приемлет систему, не уважает традиции старого, рафинированного мира мафии. Он всегда говорил, что думает, не понижая голоса даже при обращении к гангстерам более высокого ранга и не теряя юношеской самоуверенности, даже когда общался на старомодном сицилийском диалекте, который выучил, беседуя с дедом в бруклинском детстве. Рост под метр девяносто, вес девяносто килограмм, прямая осанка, быстрый ум – все это добавляло ему внушительности и самомнения, подкрепляя его убежденность в том, что он равен или даже превосходит всех входящих в круг его общения, кроме, пожалуй, одного – отца. В компании последнего Билл Бонанно терял часть самоуверенности и браваду, становился тише и нерешительней, как будто каждое его слово и мысль отец подвергал проверке на прочность. Казалось, он держал с отцом дистанцию, общаясь формально, будто с незнакомцем. При этом он был крайне внимателен к нуждам отца и старался изо всех сил ему угождать. Очевидно, Билл робел перед отцом, возможно, до сих пор боялся его – и в то же время боготворил.

В последние недели он всегда был неподалеку от Джозефа Бонанно, но вчера вечером, зная, что отец хочет поужинать наедине с адвокатами и закончить день у Мэлони, Билл Бонанно провел спокойный вечер в квартире вместе с Лабруццо, перед телевизором, почитывая газеты и ожидая вестей. Сам не зная почему, он был немного взвинчен. Быть может, одной из причин был сюжет, который он прочел в «Daily News»: та писала, что жизнь вне закона стала крайне опасна, и сообщала, что старший Боннанно не так давно планировал убийство двух соперников – Карло Камбино и Томаса «Трехпалого Брауна» Лукезе, однако план, судя по всему, провалился из-за того, что киллеры, подкупленные намеченными жертвами, предали Бонанно. Даже если за сюжетом не стояло ничего, кроме сплетен, которые ФБР подслушало в кругах мелких мафиози, само предание их огласке настораживало младшего Бонанно. Он понимал, что такие слухи усилят взаимные подозрения между бандами рэкетиров (курировавшими азартные игры, букмекерство, кредитование по грабительским ставкам, проституцию, контрабанду и крышевание), к тому же огласка может спровоцировать вой политиков, ужесточение полицейских преследований и обернуться многочисленными повестками в суд.

Повестки нынче в уголовном мире стали опасаться больше, чем прежде, из-за нового федерального закона, требовавшего, чтобы подозреваемый, вызванный на допрос, либо дал свидетельские показания, либо схлопотал срок за неуважение к суду. Поэтому мафиози стремились во что бы то ни стало избегать повесток и не попадать в газеты. Стало сложнее даже посылать людей на дело: им приходилось быть чрезвычайно осторожными, что мешало выполнять работу, а иногда – дать отчет руководству, позвонив из телефона-автомата. В тайных обществах, где конспирация крайне важна, осложнения со связью стали испытанием и без того натянутых нервов мафиозного начальства.

Организация Бонанно была прогрессивнее остальных, отчасти благодаря новым методам, которые ввел молодой Билл Бонанно; они в определенной степени решили проблемы связи с помощью системы закодированных звонков и службы, передававшей послания, оставленные на автоответчик. Такой системы не было больше ни у одной банды. Центральное устройство было зарегистрировано на имя вымышленного мистера Бакстера (под этим кодовым наименованием проходил младший Бонанно) и привязано к домашнему телефону одинокой тетки одного из мафиози, которая с трудом изъяснялась по-английски и была глуховата. В течение дня несколько человек звонили, представляясь заранее оговоренными именами, и оставляли шифрованные послания, подтверждавшие, что они в безопасности, а дела вершатся по плану. Если в послании содержались инициалы «IBM» («предлагаем приобрести больше IBM»), это докладывал Фрэнк Лабруццо, который когда-то работал в «IBM»[67]. Слово «монах» обозначало другого члена организации, человека с выстриженной тонзурой, который для конспирации часто использовал монашеское платье. Всякое упоминание «продавца» служило кодом для еще одного из капитанов Бонанно, который параллельно с работой мафиозо приторговывал ювелирными изделиями; а «цветок» намекал на бойца, чей отец на Сицилии разводил цветы. У «Мистера Бойда» мать жила на Бойд-стрит, на Лонг-Айленде, а упоминание «сигары» было шифром лейтенанта, который без нее не появлялся. Сам Джозеф Бонанно в службе именовался «мистером Шепердом».

Одной из причин того, что Фрэнк Лабруццо вышел из их общей с Биллом Бонанно квартиры, была необходимость позвонить в службу организации по ближайшему телефону-автомату и купить ранний выпуск ежедневной газеты – в поисках новостей или объявлений, которые могли представлять особый интерес. Как обычно, Лабруццо сопровождал третий жилец их квартиры, пес. По предложению Билла Бонанно, все члены банды, кому нужно было залечь на дно, держали собак – поначалу это немного затруднило поиски жилья (не все домовладельцы охотно пускали с животными), но в дальнейшем все согласились с Бонанно: собаки чутко реагируют на любые звуки за дверью, что и людям полезно, к тому же эти звери – незаменимые компаньоны на прогулках: человек, выгуливающий собаку, почти не вызывает подозрений.

Бонанно с Лабруццо вообще любили собак; их объединяло не только это, поэтому сосуществовать в небольшой квартире им было легко. Спокойный, покладистый, довольно приземистый Фрэнк Лабруццо носил очки, в темных волосах была заметна седина. Этот пятидесятитрехлетний мужчина занимал один из высших чинов в организации Бонанно, а вдобавок состоял в ближайшем родстве с боссами: его сестра Фэй была женой Джозефа Бонанно и матерью Билла, которому Лабруццо в чем-то был ближе родного отца. Между ними никогда не существовало ни напряжения, ни соперничества – никаких проблем с эго и тщеславием. Лабруццо не отличался амбициозностью, не так жаждал власти, как Джозеф Бонанно, и деятельности, как его сын. Он довольствовался второстепенной ролью в мире, сознавая, что мир этот намного больше, чем кажется младшему и старшему Бонанно.

Лабруццо окончил колледж и перепробовал много занятий, впрочем, ни на одном месте долго не удерживался. Кроме работы в «IBM», он в разные времена продавал страховки, владел бакалейной лавкой и похоронным бюро. Когда-то на паях с Джозефом он основал ритуальный зал в Бруклине, близ дома, где родился, в центре квартала, где на рубеже веков поселились тысячи сицилийских иммигрантов. Именно в этом квартале старший Бонанно стал ухаживать за Фэй Лабруццо, дочерью зажиточного мясника, который в эпоху «сухого закона» приторговывал вином. Мясник гордился тем, что в зятьях у него будет сам Бонанно, хотя свадьбу в 1930 году пришлось перенести на тринадцать месяцев из-за войны кланов, в которую вовлеклись сотни вновь прибывших сицилийцев и итальянцев, включая Бонанно. Они перевезли свои провинциальные разногласия в Америку прямиком из древних горных деревушек, давно оставшихся позади, но не забытых. Эти люди принесли с собой в Новый Свет старые обычаи и распри, устоявшиеся дружбы, страхи и подозрения – они не только сами варились в них, но и передали в наследство детям, а порой и детям детей. Среди таких наследников были и Фрэнк Лабруццо и Билл Бонанно, которые теперь, в середине 1960‑х, в век космических кораблей и ракет вели феодальную войну.

Обоим казалось нелепым и одновременно знаковым то, что они так и не вырвались из замкнутого мирка своих отцов; эту тему они часто обсуждали во время своего многочасового вынужденного заточения, обсуждали, как правило, в иронических и беззаботных тонах, но временами с сожалением и даже горечью. «Ну да, все еще едем в телегах!» – как-то раз вздохнул Бонанно, и Лабруццо с ним согласился: они, современные люди, затерялись в прошлом, точат древние топоры, что особенно удивительно в случае Билла Бонанно. Он оставил Бруклин в раннем возрасте и поступил в школу-интернат в Аризоне, где вдали от семьи научился ездить верхом, клеймить скот, встречаться с белокурыми дочками ранчерос. Позже, уже студентом Аризонского университета Билл командовал взводом офицерского резерва, маршируя по футбольному полю перед каждым матчем и размахивая американским флагом под звуки национального гимна. То, что он внезапно переместился из кампуса на юго-западе в опасный мир отца в Нью-Йорке, было следствием череды из ряда вон выходящих обстоятельств, то ли зависевших от него, то ли нет. Разумеется, он сделал шаг навстречу отцу и его миру, когда в 1956‑м женился на Розали Профачи, хорошенькой темноглазой племяннице Джозефа Профачи, импортера-миллионера и, по совместительству, члена национальной Комиссии мафии[68].