Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 22)
Он наконец нашел для себя дело, за которое готов был биться и которое могло бы высвободить его подавленный бунтарский дух. Пресытившись частным сыском, он жаждал действий, свойственных яростной эпохе, на которую вызверилась полиция мэра Дэйли на недавнем съезде демократов, когда немало демонстрантов было избито дубинками, а многие арестованы.
Нынче арест – это знак почета, думал Гарольд Рубин, ведь даже Дайан Веббер, пишут, несколько недель таскали в федеральный суд Айовы; это касалось дела о рассылке непристойных материалов, возбужденного против дистрибьютора эротических журналов – в том числе того, где обнаженная Дайан идет по полосе прибоя и поднимает ногу так высоко, что все видно. Адвокат дистрибьютора Стэнли Флейшман, который однажды успешно защитил чикагские эротические журналы, проиграл дело в Сиу-Сити, где коллегия присяжных состояла сплошь из фермерских жен: мужчины, которых назначили вначале, отговорились тем, что время горячее, жатва. Впрочем, апелляцию Флейшман выиграл.
Апелляция Гарольда Рубина к владельцу студии тоже увенчалась успехом, и, бросив наконец ненавистную работу сыщика, он ступил на противоречивую стезю торговли сексуальными фантазиями. Пустив в ход свой талант зодчего и плотника, он переоборудовал студию в стиле «беспечных девяностых»[38], повесил викторианские афиши, расставил медные плевательницы, старинные пузырьки от лекарств и разные другие предметы, которые купил задешево у местных старьевщиков. Он нанял новых моделей, более привлекательных и чувственных; одна была подружкой стюардессы, с которой он встречался, другие – студентками колледжей или девицами без определенных занятий. Они не понаслышке были знакомы с контркультурой и отличались сексуальной раскрепощенностью, которую мало кто мог себе позволить в относительно пуританские 1950‑е, до набравших силу акций протеста и противозачаточных таблеток.
Бизнес расширялся, и полиция не замедлила пригрозить Гарольду Рубину. Но он и не подумал откупаться, а сразу сказал, что если его арестуют, дело дойдет до суда. Санитарные и противопожарные инспекторы тоже регулярно посещали студию и выписывали повестки якобы на предмет нарушений – Гарольд исправлял то, что мог, остальное игнорировал. Когда модели, взвинченные бесконечными придирками со стороны полиции, уходили, он нанимал других по объявлениям в газетах или же прямо на улице, заприметив подходящую. Однажды он по ошибке набрал не тот номер и попал на бойкую дамочку, жившую неподалеку, на севере города; она согласилась встретиться и вскоре стала у клиентов самой популярной моделью.
Эту стройную голубоглазую брюнетку звали Милли, и была она столь же миловидна, сколь и отчаянна. Спустя недолгое время они с Гарольдом стали жить вместе.
По выходным летом 1969‑го они уезжали в один из лесных заповедников округа Кук, где в укромных местечках Гарольд снимал Милли голой, в тех же позах, в каких давным-давно видел в журналах Дайан Веббер. Как-то раз он снял любительский порнофильм с Милли и другой студийной моделью (обе девицы были бисексуалками), начал откликаться на объявления свингеров; словом, они с Милли реализовывали все эротические фантазии, когда-либо приходившие им в голову. Со времен дочери судьи у Гарольда еще не было такой возбуждающей партнерши, и в 1970‑м Милли решила, что пора им открыть собственную студию на деньги, которые Гарольду удалось скопить, и значительную ссуду от богатого чикагского бизнесмена, одного из завсегдатаев студии.
Гарольд теперь мечтал не просто о модельной студии, а о чем-то вроде сексуального супермаркета с обширным ассортиментом товаров и услуг: эротические книги и журналы, вибраторы, дилдо и другие сексуальные приспособления; а в задней части здания – комнаты интимного массажа, оснащенные аппаратурой для показа фильмов категории Х. Он планировал декорировать свое заведение под церковь: темное дерево, готический стиль, немного церковной утвари – вряд ли это возвысит его в глазах мэра Дэйли и полиции. Но ему было наплевать. Гарольд Рубин был теперь одержим бунтом против чикагских властей. И, арендовав пустой склад на Саут-Уобаш-авеню, он принялся создавать свой кощунственный храм торговли.
В компании, сносившей католическую церковь на южной стороне, он раздобыл изящный резной наличник, несколько молельных скамей и главное богатство – темную готическую исповедальню весом почти в триста килограммов, куда Гарольд планировал посадить Милли для общения с посетителями. Еще он договорился с чикагским дистрибьютором, который получал товар из Калифорнии, о закупке эротической литературы, секс-аксессуаров и фильмов. Чтобы защитить свои сокровища от воров, которые, как он предполагал, будут так же осаждать его заведение, как и те магазины, которые он патрулировал как сыщик, Гарольд купил несколько маленьких телемониторов и высоко под потолком замаскировал их деревянными готическими конструкциями.
Обороняясь от полиции, Гарольд присвоил своему бизнесу статус частного клуба, куда вход разрешен только клиентам, представившим подлинные удостоверения личности и подписавшим обязательство не сотрудничать с правоохранительными органами, которые отказывают ему в конституционном праве на свободу самовыражения. Такое заявление клиент был обязан не только подписать, но и прочесть вслух перед исповедальней, не ведая о том, что его голос записывает скрытый микрофон, а лицо снимает камера, спрятанная между складок лилового бархата, драпирующего исповедальню.
Рассудив, что его неординарному бизнесу нужно неординарное имя, которое привлечет внимание и легко запомнится, Гарольд припомнил, как его однажды назвала стюардесса, жившая с ним в одном доме. Как-то раз он, надравшись как свинья, стал колошматить в ее дверь, и открыв, она увидела, что на нем из одежды только прусский остроконечный шлем XIX века, а в руках средневековый щит и булава; немного оправившись от удивления, стюардесса произнесла: «Знаешь, Гарольд, все-таки ты настоящий псих». И с тех пор только так его и звала, «психованный Гарольд», или просто «псих», для краткости. Ему понравилось – а теперь, в 1970‑м, он решил, что название «У Психованного Гарольда» отлично отразит суть его заведения.
Именно это прозвище он использовал в объявлении, которое разослал в местные газеты и на телевидение, пригласив их на пресс-пати по случаю открытия. Психованный Гарольд Рубин обеспечил себе изрядную шумиху и продолжал пользоваться славой с тех самых пор, как втянулся в серию разборок с полицией благодаря своему сумасбродному поведению и якобы нарушению им закона. Его арестовали за отсутствие лицензии на массаж. Его дважды осудили за продажу непристойных книг; второй приговор включал в себя 1200 долларов штрафа и судебное предписание издать три тысячи «не грязных» книг и передать их в дар тюрьме Округа Кук. В начале 1973‑го он поместил в витрине вывеску «ДИКнем Никсона, покуда он не ДИКнул нас», которую его все же вынудили снять[39]. В 1974 году он попросил массажистку промчаться по муниципалитету своего родного Бёрвина. В 1975‑м, во время забастовки мусорщиков в Бёрвине, его во всеуслышание обвинили в том, что он вывалил кубометр конского навоза на ступеньки муниципалитета, и хотя обвинение он отрицал, оглаской в глубине души был доволен.
Постепенно его выходки и идеи-фикс, равно как и бесконечные столкновения с законом, переполнили чашу терпения Милли, которая вышла за него замуж, родила сына, но в конце концов бросила Гарольда и переехала во Флориду. Он пришел в бешенство. Наотрез отказался отдать любимого сына и напечатал в желтой газете «Screw» сообщение о том, что не считает себя обязанным выплачивать долги жены.
Какое-то время он заботился о сыне прямо в своем секс-шопе, где тот катался на трехколесном велосипеде среди клиентов, ожидающих массажа, пускающих слюну над выставленными в передней порнографическими книгами и журналами; такую атмосферу Гарольд считал более здоровой для ребенка, нежели та гнетущая, пуританская, в которой вырос он сам. Когда сыну исполнилось пять, Гарольд стал каждое утро возить его в детский сад и нанял няньку, чтобы сидела с мальчиком, пока он не вернется к ночи в свою окраинную квартиру, которую он снимал на паях с массажисткой.
Квартира эта была недалеко от дома его восьмидесятилетней бабки; ее он по-прежнему навещал регулярно. С матерью тоже общался довольно часто, а с отцом не разговаривал годами. Дед в 1974 году умер в возрасте восьмидесяти восьми лет, но ни Гарольд, ни бабка на похороны не пошли.
Квартира Гарольда Рубина декорирована в том же стиле 1890‑х, каким отличалась его первая студия. На стенах афиши рубежа веков, реклама сигарет «Fatima» и оправленные в красивую рамку десять акций компании «Stutz Motor Car». В гостиной немало антикварных вещей, например, есть стулья и кушетки старше его бабушки, до сих пор действующий фонограф Эдисона 1910 года, деревянный холодильник, музыкальный автомат «Паккард», столь же старинный автомат для жевательной резинки «Палвер» и другие экспонаты, напоминающие те, которые рекламировал бланк заказа в каталоге «Spiegel», еще когда дед Гарольда доставлял товары на лошадях и телегах.
В спальне Гарольд по сию пору тщательно хранит журналы с фотографиями обнаженной Дайан Веббер. Правда, рассматривает их значительно реже, чем в юности, но ему знаком каждый снимок в каждом выпуске, и все, что он знает о нынешней жизни и возрасте Дайан, ничуть не уменьшает ее чарующей свежести. По сей день, несмотря на весь его бизнес, который стал продолжением фантазий в подростковой спальне, он признает, что так и не нашел ту, которая смогла бы утолить страсть, порожденную Дайан Веббер.