Гертруда Атертон – Черные волы (страница 15)

В прошлый раз, когда Клэверинг сидел у горящего камина напротив женщины, оба наслаждались роскошью глубоких мягких кресел, а хозяйка словно таяла в своём, пока оно не заключило её в объятия. Но мисс Дуайт никогда не разваливалась. Позвоночник у неё, казалось, был чугунный. Сегодня она сидела прямо на низком пуфе, а он полулежал в кресле, точно подогнанном к изгибу его спины, и с удовольствием сравнивал её с той, другой. Гора Дуайт не была красива, но никогда не оставалась незамеченной в толпе, даже если её не узнавали. Продолговатые глаза были светлыми, ясными, серыми, холодными, почти зловещими; густые каштановые волосы она укладывала высоко на голове, спуская их до тяжёлых бровей. Рот был прямым, резко очерченным, но подвижным, способным смягчаться прелестной улыбкой; зубы — прекрасными. Нос короткий и выразительный, челюсть выдающаяся. В целом это был тип негармоничный: продолговатая голова и короткое лицо, широкое в высоких скулах. Большие светлые глаза на небольшом смуглом лице смущали чувствительных людей, но чаще завораживали. Клэверингу рассказывали, что в калифорнийские годы у неё была великолепная грудь, однако долгие годы непрерывного труда во Франции и Англии истощили её, и прежняя полнота не вернулась. Она была очень худа, и крепкие, неумолимо выступавшие кости подчёркивали угловатость сложения. Но ступни и смуглые кисти были длинными и узкими, а прямые линии нынешней моды очень ей шли. Сегодня она надела тёмно-красное бархатное платье, отделанное коричневым мехом, с небольшим золотым украшением у талии. Все знали, что одевается она в «лучших домах».

Странное сочетание, размышлял Клэверинг. И не последним из её противоречий была способность этого довольно угрюмого лица внезапно озаряться: точно за необычными глазами вспыхивал внутренний огонь и свет его проникал в самые мышцы щёк, под кожу. Страннее всего было явное удовольствие, которое она получала, видя удобно устроившегося мужчину, сама при этом оставаясь прямой, как шомпол. А когда она была в настроении, ни с кем на свете не беседовалось так легко. Временами она бывала мрачна, но любимцам редко приходилось страдать от её настроений, и среди всех любимцев Клэверинг безраздельно занимал первое место. Он знал это и пользовался своим преимуществом, как свойственно его полу. Рассказывал ей обо всех невзгодах, о честолюбивых замыслах, которые считал бесплодными: он писал пьесы, сам же выносил им беспощадный приговор, и ни одна душа, кроме него и Горы Дуайт, их не видела. Она освежала и оживляла его ум, когда нужно было писать ежедневную колонку, а мысли застаивались. Ей были известны и его тайные поиски единственной женщины; он поверял ей несколько мимолётных надежд. И ни на мгновение она не считала его ни мрачным, ни разочарованным. Только не она! Для женщины, за которой мужчины не ухаживали, Гора Дуайт знала их поразительно хорошо. Но если у неё не было ни красоты, ни обольстительности, зато был гений; да и духовник едва ли знает о женщинах больше, чем медицинская сестра о мужчинах. Кроме того, у неё имелись свои приёмы, как бы мало мужчины об этом ни подозревали. Давно когда-то она прочла у Сент-Бёва отзыв о мадам Рекамье: «Она слушает обольстительно». Гора не собиралась прибегать к обольщению ни в каком виде, но слушала и никогда не предавала; наградой ей стала откровенность здоровых, невредимых мужчин со всеми врождёнными и приобретёнными особенностями их пола. В целом для писательского ремесла она была прекрасно вооружена.

¹ См. роман того же автора «Невестки».

XV

Вот и теперь она слушала, пока Клэверинг рассказывал о своём необычном знакомстве с мадам Заттиани, об их последующих беседах и о своих сомнениях.

— Ты уверен, что она не нарочно играет роль? — спросила Гора. — Немного развлекается после этих ужасных лет? По виду она вполне на это способна, а собственная драма может быть весьма привлекательна после такой жизни, когда сиделка чувствовала себя личностью не больше, чем отнятая конечность. И пока ещё молода и красива — какое удовольствие!

— Нет. Ни во что подобное я не верю. Думаю, не будь она так увлечена театром, приехала бы, уехала, и никто из нас ничего бы не узнал. Какова бы ни была её тайна, она особого рода. Я напрасно ломал голову. Не верю, что она дочь графини Заттиани, или четвероюродная сестра, или графиня Йозеф Заттиани. Я перебрал в памяти все детективные истории, какие читал, надеясь найти хоть что-нибудь подходящее, но по-прежнему ничего не понимаю.

— И ни о чём другом ты не думал. Твоя колонка стала хуже.

— Ты так считаешь? — Он выпрямился. — Я и сам был не слишком доволен.

— Ты стал заполнять её письмами читателей, как делают более изнурённые фельетонисты. Даже твои замечания к ним стали пресными. А описание вчерашнего боксёрского матча было примерно так же увлекательно, как отчёт о выставке цветов.

Он рассмеялся и снова откинулся в кресле.

— Ты освежаешь, как холодный душ, Гора. Но в конце концов даже бедному фельетонисту позволительно иногда сдавать. Впрочем, впредь, садясь за машинку, я буду выбрасывать её из головы. Бог свидетель, пишущая машинка — не вагнеровский оркестр; она должна с гарантией изгонять всякую сентиментальность… Хотя сентиментальность — не то слово. Просто бешеное любопытство.

— О нет, совсем не просто, — невозмутимо сказала мисс Дуайт, закуривая новую сигарету и аккуратно вставляя её в маленькие золотые щипчики: на её длинных аристократических пальцах никто никогда не видел ни чернил, ни никотиновых пятен. — Ты в неё влюблён, дитя моё.

— Ничуть!

— Ещё как. Прежними короткими восторгами ты меня ни на минуту не обманул: классическая Энн, демоническая Мэриан… Но теперь ты попался основательно. Тайна, возможно, сыграла свою роль, но сама женщина — куда большую. Она самое прекрасное создание, какое я когда-либо видела, и, несмотря на это величественное спокойствие, выглядит умной и проницательной. А какая настоящая дама!

Гора вздохнула. Как когда-то ей хотелось стать такой дамой! Теперь ей до этого не было никакого дела, и она не променяла бы своего нынешнего положения на положение принцессы даже в устойчивом мире. Но старые мечты умирают с трудом. Из всех щедрых даров судьбы, которыми была наделена мадам Заттиани, ни один не вызывал у неё большего восхищения.

— Смелее, Клэви, добивайся её — и не теряй слишком много времени. Рано или поздно её втянет здесь в свой круг. Она признаётся, что вдова, так что в запутанную любовную интригу тебе ввязываться не придётся.

— Ты забываешь, что она ещё и очень богата. Я выглядел бы охотником за состоянием…

— Как старомодно! И сам ты ничего подобного не чувствовал бы. Сейчас тебя мучает только одно: ты пытаешься скрыть от самого себя, что влюблён.

— Кто знает! Никакого неистового желания я к ней не испытываю, в этом могу поклясться.

— Ты просто ещё не дошёл до этого. Тайна завладела твоим умом, а сомнения исполняют роль цензора. Но стоит тебе дать себе волю…

— А если она мне откажет? Что, несомненно, и случится. Я не ищу трагедии.

— Мне кажется, не откажет. Пока ты рассказывал, я уже сочинила в уме всю историю. Впрочем, начала я её ещё в прошлый понедельник, когда увидела, как вы шепчетесь. Я сидела в ложе прямо над вами — если ты заметил! И наблюдала за её лицом. Там было нечто большее, чем вежливый интерес.

— Точно так же она выглядела, когда разговаривала с Дином и Осборном за обедом. Просто светская женщина, в которую были влюблены десятки мужчин; она ещё достаточно молода, чтобы интересоваться молодым человеком, если он её не утомляет. Не говоря уже о том, что надо сохранять навык… Но есть и другое.

Он беспокойно шевельнулся.

— Кажется, она вся состоит из силы, воли, власти. Она их излучает, источает. Я боюсь, что стану её бояться. Мне хочется быть сильнее своей жены.

— Не льсти себе. Женщины всегда сильнее мужей, если только они не круглые дуры или не помешаны на мужчинах. Ни те ни другие тебя бы не привлекли. Обыкновенная женщина — любая из миллионов — обладает такой нравственной силой, твёрдостью характера и житейской проницательностью, пусть и без всякой склонности к умственным занятиям, что неизменно берёт верх над мужчиной. У этой женщины есть всё это и больше — в тысячу раз больше. Было бы прекрасно, если бы она взяла тебя в руки. Она сделала бы из тебя человека: ты узнал бы о мужчинах, женщинах, жизни — и о себе — то, о чём прежде даже не догадывался. И тогда написал бы пьесу, от которой весь город заговорит. Только этого тебе и недостаёт. Даже если бы она плохо с тобой обошлась, результат был бы тот же. Жизнь слишком тебя баловала, Клэви, а твои маленькие разочарования были до того чисто романтическими, что лишь лёгкие твои чувства резвились, словно добродушные щенки, на корке, прикрывающей страсти. Пора лаве закипеть и сорвать крышку. Тогда творческая почва сама собой вспашется и получит удобрение. Твои пьесы перестанут быть одними лишь образцами архитектуры. Я не благодушная альтруистка. Не горю желанием видеть тебя счастливым. Скорее я склонна ненавидеть эту женщину, которая в конце концов сведёт тебя с ума: ведь тогда я, конечно, больше тебя не увижу. Но я художник и верю, что только ради искусства и стоит жить. Я хочу, чтобы ты создал великое произведение, чтобы стал в Нью-Йорке по-настоящему значительной фигурой, а не просто заметной.