Герман Садулаев – Осенние крепости. Автобиография. Стихи. Проза (страница 4)

Я начинаю помнить себя только в Сочи. Вот фотография, мама, папа, я и какой-то мужчина в форме морского офицера. Я очень хотел сфотографироваться с капитаном, и папа попросил его постоять рядом с нами. Потом мы снова были в Сочи, я, наверное, уже был постарше. Папа приехал раньше нас, снял комнату, должен был встречать на вокзале, но мы разминулись. Мама ругалась, и мы поехали сами по адресу. На остановке увидели в урне роскошный букет цветов. Мама сказала: смотри, кто-то цветы выкинул. Это был папа, он встречал нас с цветами. Не нашёл нас и выкинул цветы.

Помню, во дворе домика, где мы снимали комнату, росли инжир и лавр. Соседнюю комнату снимала семья с девочками, что вызывало у меня волнение. Мы ели цыплят табака, разложив их в газете прямо на кровати – стола в комнате не было. Мы ходили на пляж. Папа учил меня плавать.

Он был хорошим отцом. Любил мать и детей, уделял нам много времени. И он был несчастным. Как и я. Как и все люди, наверное. Иногда он пил, и какое-то время хорошо себя чувствовал. А потом от этого чувствовал себя плохо. А что он мог сделать? Как ещё он мог жить? Я не знаю.

Что я вообще помню о своём дошкольном детстве? Почти ничего. В детском саду я стоял у забора из сетки-рабицы и думал о чём-то очень-очень важном, как жизнь и смерть. Один мальчик пускал свою слюну на крашеную коричневую лавку и потом её слизывал. Все на это смотрели и смеялись. Он был звездой. Сейчас бы такое сняли на видео для тик-тока. Я дружил с двумя девочками, Беллой и Альбиной. Они были из русскоязычных семей, все остальные говорили по-чеченски, я не знал по-чеченски ни слова. Однажды мы на тихом часе сбежали из детского сада, чтобы похоронить кошку Беллы. Об этом я рассказал в своей книжке «Радио F…k». C Беллой мы потом учились в одном классе. Альбина училась в другой школе. У меня был с ней телефонный роман. Я думаю, это была она, Альбина. Она мне звонила, и мы разговаривали. Вот и всё. Но это уже потом.

Сёстры рано научили меня читать. Им надоело читать мне вслух книжки, и они играли со мной в школу. Я стал читать и писать, наверное, в пять лет. Может, в четыре. Одной из моих первых книг была «Графиня де Монсоро» Дюма. Мама купила мне разборную азбуку, пластмассовые буквы, она думала, что я буду складывать их в слова. Но я игрался с ними в войну. Гласные были красного цвета, а согласные синего. Получались две армии. А читал я и без этих букв. И начал писать романы. И стихи. Первое стихотворение я сочинил на смерть нашей собаки Жучки, оно имело большой успех. Решив, что эпитафии – это моё кредо, второе стихотворение я сочинил на смерть Брежнева. Но почему-то его меня не просили читать перед родственниками.

Брежнев умер в 1982 году, мне было 9 лет, то есть это уже довольно поздно. В школу я сначала пошёл в 5 лет, но после первого дня второй раз идти не захотел, сказал: «Зачем? Я там уже был вчера». Родители поняли, что я не готов. И в первый класс я пошёл на следующий год, в 6 лет. К тому времени я уже читал и писал. В этом смысле я рано созрел. Но чуть ли не до старших классов я играл у себя в огороде с палочками, строя из них армии и устраивая сражения. В этом смысле у меня была задержка в развитии.

Помню, что мне снились волшебные сны, и я мог продолжать их с того места, на котором они закончились, когда я проснулся. То есть я возвращался в тот мир и жил там. Тот мир был очень хороший – не то что этот. Там всегда было лето, и тёплое море, и жёлтое солнце, и белый-белый город. В котором меня ждала красивая девочка, похожая на овцу. Об этом я написал в романе «Иван Ауслендер». Была ещё бабушка, мамина мама, которая жила на Тереке и рассказывала сказки. О ней я написал в романе «Таблетка». Почти все свои детские воспоминания я разобрал по книжкам. Их оказалось очень мало.

Школа

В начальных классах у нас была учительница Лариса Дмитриевна. Кажется, так. Она была русская, как и большинство учителей в то время. Я учился на отлично, потому что уже умел читать и писать и хорошо знал русский язык. А многие дети учились говорить по-русски только в школе, дома они говорили на чеченском. У нас дома говорили только по-русски. С этого времени у меня осталось самомнение о себе, что я очень умный и талантливый. Хотя я не был умнее других детей, просто знал русский язык, а чеченского не знал. И теперь я знаю о себе, что вовсе не такой уж талантливый, но самомнение завело меня в русские писатели. Одна моя бывшая девушка подарила мне перьевую ручку с гравировкой «Великий писатель земли русской». Я недолго пользовался этой ручкой, скоро девушка ушла, а чернила высохли.

Одна девочка, её звали Фатима, была дочерью военного комиссара и училась ещё лучше, чем я. Она была очень умной и прилежной. Я ей завидовал и был в неё влюблён. После школы я плёлся за ней полдороги, пока она не сворачивала в свой переулок. Полдороги передо мной дёргался её ранец и плясали косички с бантами. Мы все тогда носили школьную форму – мальчики синие брюки и гимнастёрки, девочки коричневые платья с белым фартуком. И заплетали в косички банты.

Однажды фотограф делал фотографию класса и сказал, чтобы я сел на колени. Я сел на колени к девочке из нашего класса, к Таус. Ну, так я его понял. Я был немного аутистом и дурачком.

Мальчики в классе меня даже не били, а презрительно игнорировали моё существование. Били меня старшие хулиганы на улице, по дороге из школы. Не сильно били, просто отнимали мелочь. Ещё меня дразнили русским.

Постепенно я научился говорить по-чеченски, в основном играя с соседскими детьми около своего дома. У меня там появились два товарища – Лоу и Тимур. Начал понемногу драться. Хотя драться я не любил, боялся. Мне больше нравилось швыряться камнями и биться на палках. Классе, наверное, в шестом, я несколько раз дрался со своим одноклассником, его звали Алиев Русланбек. Потом мы стали друзьями.

Но это ближе к старшим классам, а старшие классы – отдельная история. Здесь я уже слишком много помню.

Несколько лет вместе с нами учились дети из военного городка. Они были русские, русскоязычные. Примерно половина класса. Но я с ними не подружился. Для них я был чужой, местный, чурка. Со мной за одну парту посадили блондинку, красавицу, её звали Алла. За ней ухаживал мальчик из военного городка, который учился классом или двумя старше нас. Он угрожал мне, чтобы я не подбивал к Алке клинья. А я не подбивал, мы с ней едва ли словом перекидывались за целый день. Но я попросил заступничества у соседа, Султана, и он немного избил того мальчика. Ну или припугнул.

Потом дети из военного городка куда-то пропали.

Подростком я был прыщавым, некрасивым, с отвратительным характером, с плохой физподготовкой, только что учился хорошо. Но я был постоянно в кого-то влюблён. Отца Фатимы перевели куда-то, и она уехала. И я влюбился в Тасуеву Ларису. Это была замечательная маленькая вертихвостка, рыжая и задорная. Она была дочерью начальника районного КГБ и жила в многоквартирном доме недалеко от школы. В неё были влюблены все мальчики нашего класса. Ну, почти все. Но я и рядом не стоял с такими альфа-самцами, как Заурбек Гасанов, который был боксёр и красавец, или Майрбек Бачаев, который был тоже красавец и каратист.

Между Заурбеком и Майрбеком всегда было соперничество. Однажды они устроили дуэль, и мы всем классом ходили смотреть, какая школа единоборств победит, бокс или карате. Бокс из ДЮСШ победил доморощенное карате. В нашем классе был ещё толстый мальчик по кличке Боцман. Когда я приехал в Шали и встречался с одноклассниками, все были уже толстыми, даже Майрбек, а Боцман, наоборот, похудел.

Перед последним классом отца Ларисы перевели в соседнюю республику, и она уехала. Она передала мне любовное послание. Не знаю зачем. Я ответил в том духе, что нас разделяют не жалкие километры, а нечто большее. Что большее, я уже и не помню. Тогда мне всё казалось очень трагичным и поэтическим.

Конечно, я всегда любил Беллу. Но она была рядом, как само собой разумеющееся. Мы с ней с детского сада были вместе. Ей посвящён мой рассказ «Не доиграли в бадминтон», который нигде раньше не публиковался, но однажды я прочитал его на радио, по-моему в Перми. Все плакали.

Перед самым выпускным, когда было уже понятно, что мы разъезжаемся поступать по разным городам и больше не увидимся, я сказал Белле, что люблю её, а она сказала: эх ты, что же ты молчал всё это время? Это было в шутку, но как бы и нет.

А ещё у меня была любовь с Миланой, она стала прототипом для героини романа «Шалинский рейд», и с Айнет, об этом рассказ «Пионервожатый». Но я там всё нафантазировал – на самом деле у меня ничего ни с кем не было.

В общем, школа. О школе я помню многое, но всё это одновременно смешно, печально и стыдно.

Русланбек

С Русланбеком мы дрались. Классе в шестом, наверное. Мне нужно было утвердить себя в мальчиковой среде. Русланбек задирался, и мы стали драться. Однажды я повалил его спиной на угольный шлак. Школу отапливали углём, а шлак раскидывали, чтобы засыпать лужи. Ему было очень больно. Потом мы перестали драться и стали дружить. Мы оба были в классе как бы омегами, изгоями. И вот сдружились. Хотя я был отличником, а он двоечником. Он был из бедной семьи, прозвище было у него Дырки. Потому что он ходил в дырявой одежде. О нём написано в моей книжке «Я – чеченец!».