Герман Романов – Царевич. Обреченный на смерть (страница 8)
– Легкая, говоришь? Да ты ими лом согнешь без натуги. А потому тебя к себе близко не подпущу, и тебя, Ванька. Делать вам в бане нечего! Тут рука нежная нужна и ласковая. Дочку хозяйскую позовите, а вы – вон на улицу. Ее слов слушаться будете, если что мне там потребно будет.
– Так она рябая и страшная как ведьма, царевич…
– А мне с нее не парсуну писать углем, – отрезал Алексей и так уставился на слугу, что тот замолчал, воровато отведя глаза. И банщик был смущен, открыл было рот, но, наткнувшись на взгляд Алексея, поперхнулся словами. И что характерно, веником играть перестал.
– Служивый! Тебя как зовут?
Выгнув бровь, Алексей посмотрел на солдата – показалось, тот немного растерялся, но тут же собрался, что-то сообразив. И доложил громким голосом, привыкшим отдавать команды:
– Лейб-регимента светлейшего князя Меншикова капитан-поручик Огнев Никитка, ваше высочество!
– Прикажи девку позвать, пусть все нужное принесет, что ей потребно будет. А этих вон от бани – морды откормленные, надавят на косточки, я и помру в одночасье, ибо хворый. И епанчу с плеч моих снимите – тяжела она для меня. Пшел вон!
Последнюю фразу Алексей адресовал банщику, но тот буквально застыл в проеме с удивленным выражением лица и нехорошим блеском в глазах. Офицер тут же к нему подвинулся, и суровый голос драгуна не внушал ничего доброго.
– Ты что, ослушник, царевича не слышал?!
Может быть, банщик был силен для Алексея, но Огнев свалил его с ног ударом кулака, затянутого кожей краги – перчатки с раструбом. Этого хватило – банщик встал на колени в грязь и принялся кланяться. Слуга под яростным взглядом драгуна скукожился и живо снял епанчу с плеч царевича, боязливо смотря на кулак.
– Фома, за девкой иди спешно! А вам, гвардейцы-преображенцы, баню охранять и никого к ней не подпускать. Квас в бане есть? Еда или питье какое, сладости там?
– Токмо квас один, господин поручик, – продолжал кланяться банщик. – Я сам на поварне взял…
– Уже выдохся, – бросил офицер. – Силантий, живо за квасом, пусть при тебе все отопьют. С Фомой и девкой вместе возвращайтесь!
– Слушаюсь, господин поручик!
Драгун в синем мундире заспешил к постоялому двору. Алексей зашел внутрь, в лицо приятно пахнуло жарой и непередаваемым ароматом трав – весьма приятным.
– Куды лезешь?!
– Дак за квасом…
– Сам вынесу.
Преображенец зашел в баню, подцепил за край небольшую кадушку с квасом, вышел в открытую дверь, а затем взял и вылил квас на голову незадачливого банщика – тот присел в грязь от неожиданности. Но это было только начало экзекуции. Далее от гвардейца последовал пинок тяжелой туфлей в живот. Здоровяк застонал и скрючился, держась руками за брюхо.
Преображенец негромко произнес:
– Квас крышкой закрывать надобно, бестолочь лукавая и ленивая. И зубы спрячь – выбью!
Гвардеец сунул под нос кулак, покачал им из стороны в сторону и с угрозой произнес:
– Пошел со двора. Увижу тебя тут – прикладом фузеи изувечу, кости переломаю. Теперь ты! Раз слуга царевича, то епанчу прибери и жди, когда его высочество из бани выйдет. Епанчу вычисти, на печь ее положи. И как скажут, то бежать сюда, не мешкая, и теплая одежда чтоб была!
В проем двери было хорошо видно, как слуга буквально скукожился, а гвардеец поправил блестящую бляху на груди и продолжил воспитательную беседу:
– Ослушники зловредные, вам было велено Алексея Петровича беречь, скоты, а вы порчу проглядели. Еще раз такое будет, багинет в брюхо всажу. Давай беги, немочь бледная, и постель смени, все теплое настели – руки бы тебе с корнями вырвать!
«Сурово они тут с народными массами, прямо каратели. Вначале избивают, потом говорят, что делать. Почему нельзя иначе? Объяснить ведь можно по-человечески, неужели не поймут?!»
Дверь закрылась, и в предбаннике стало сумрачно – свет лился через маленькое окошко, прикрытое грязным стеклом, скорее пластинками слюды. Алексей огляделся, когда глаза чуть привыкли. Два на три метра широкая лавка, застланная в несколько слоев чистыми половичками, поверх которых наброшена простыня. Стопка какого-то белья, полотенца и вышитые рушники. На полу кадушка стоит, в углу поленья березовые кучкой свалены, рядом с печной дверцей, в щели которой видно бушующее алое пламя. Прислушался – так и есть, звонко гудит огонь, тяга в печи хорошая. Да и натоплено жарко, даже тут пробирает.
Алексей скинул с себя грязное белье, нюхнул рубашку – от нее пованивало изрядно. Скривил губы – вот она, истинная забота нерадивых слуг. За четыре дня, что он лежал в беспамятстве, никто не удосужился тело его обмыть и новое нижнее белье надеть.
– Ух ты…
Открыв дверь в парилку, Алексей присел на корточки – жар был немилосердный. Вернулся обратно, взял несколько простынь, на ощупь грубых, домотканых. И снова зашел в парилку, пригибаясь. Воздух звенел от жара, а потому дверь оставил открытой – потихоньку станет чуть легче, разойдется жар под потолком.
На полог не полез – там и здоровый человек сейчас не высидит. А вот широкая лавка привлекла внимание. Обогнув кадушки и стараясь не коснуться стенок печи, он набросил ткань на лавку и прилег. Тут было тепло, но жар не припекал. Алексей быстро согрелся, ему стало хорошо, и он не заметил, как тут же задремал…
Глава 9
– Что с тобой, царевич?
Алексей вскинулся на лавке, машинально утер пот ладонью, облегченно вздохнул. Приснившийся Петр Алексеевич оказался настолько страшным, что ехать к нему в столицу расхотелось окончательно и бесповоротно. Это был прямой путь добровольно лечь на плаху, причем после зверских пыток. Нужно было стать полным и законченным кретином, чтобы поехать на встречу с «батюшкой», который, несмотря на достоинства, обладал весьма скверным характером и вспыльчивостью.
– Сон только, пусть и кошмарный…
Алексей дернулся с облегчением, но тут по его лицу провели полотенцем – ласково так утерли, как ребенка.
– Уснул ты, царевич, вот и сон плохой. Жар для доброго сна вреден, но в бане люди зачастую вещие сны видят – те самые, которые сбываются. Но ничего, сейчас я тебя травяным отваром обмою, и легче станет. Хворый ты после болезни, вот и помстилось. А я волосики тебе ромашкой сполосну и расчешу, смою пот весь – то болезнь из тела твоего вышла. И веничком пройдусь – дубовые листья крепости добавят.
Девичий голос журчал, как чистый и прохладный ручеек на летнем лугу, изрядно успокаивая. Алексея стали тереть и обмывать нежные девичьи руки, принося немалое удовольствие, да такое, что понемногу млеть начал. И, лежа на лавке, он сквозь прищуренные веки подсматривал за хозяйской дочкой, сообразив сразу, кто его разбудил и избавил от кошмара.
– Тремя водицами окатить тебя надобно, но после того как настои трав в кожу впитаются и силу свою дадут. Со старой травницей сборы делали летом, когда полную силу травы набрали, дюже они полезные. И я других еще заварила, что порчу изгонят и силу телесную тебе вернут.
Голос ее журчал, и Алексей чувствовал, что пропадает в нем целиком и полностью. Никогда в жизни с ним так ласково не говорили девушки, шарахались от него, брезгливо поджав губы. А эта вела себя совсем иначе – девушка не хотела ему зла, он это чувствовал, наоборот, готова была сделать все, чтобы ему помочь.
Ладная такая девчонка, крепко сбитая, а не полненькая, как ему показалось вначале. Да и лицо ее оговорили – не такое уж страшное, только пятен от оспы много. Зато носик миленький, чуть вздернутый, и сочные полные губы, которые манили и притягивали, созданные для поцелуев. Взгляд спустился чуть ниже – полотняная рубашка на ней промокла от воды, обрисовав крепенькие полушария груди, довольно увесистые. Большие соски, размером с крупную вишню, оттопыривали ткань, завораживая чудным зрелищем, которого ему не приходилось видеть раньше.