Герман Романов – Царевич. Обреченный на смерть (страница 9)
Это сильно взволновало, однако и смутило Алексея. Ему стало невыносимо стыдно, и он отвел взгляд в сторону, уставившись в печную стенку. Спросил, скрывая смущение:
– А откуда ты знаешь, что порчу на меня навели?
– Так о том все говорят, ты ведь несколько дней беспамятный лежал. А позавчера драгуны изловили горбуна Мишку, у нас так и прозвали его – горбатый. Волхв он, взгляд недобрый – у нас в прошлом году две коровы доиться перестали, молоко пропало, как он на них посмотрел. Изловили его и травы нашли колдовские с вороньими перьями. Ох и лютовал драгунский офицер, что у бани стоит. Сознался горбун, что порчу на тебя навел по злому умыслу. Его сразу в кандалы забили и уже в Москву повезли, в Преображенский приказ…
Девушка осеклась на последних словах, да и Алексей знал по прочитанным книгам, что данное заведение князя-кесаря имеет по нынешним временам страшную репутацию.
– Офицер этот тебе страсть как предан верным псом – весь ликом почернел, когда ты в беспамятство впал. А сейчас лютует – страсть, на боярина старого волком смотрит. Сама слышала, как он драгунам своим говорил, что верить тому нельзя, ибо лжу на тебя, царевич, старик возводит.
Девица болтала, Алексей навострил уши, слушая бесхитростную речь. И хотя от ласковых прикосновений замирало сердце, в ее словах он услышал главное – есть те, кто о нем искренне печется. И если установить с ними связь и получить нужную помощь, то можно бежать за границу. Одна проблема – он ведь сам не знает, с кем настоящий Алексей Петрович интриги закручивал и переговоры.
На него в таком случае посмотрят как на самозванца – вряд ли поверят в басню о потере памяти. Однако ехать в Санкт-Петербург на расправу было страшнее, лучше сейчас бежать куда глаза глядят.
– Горемычный ты, царевич, – супруга умерла, детки сиротами растут, матушка им новая нужна… О том у нас все говорят тайком, тебя жалея. Добрый ты, слухом ведь земля полнится, оттого тебя мачеха невзлюбила, говорят, что она через слуг своих и опоила. Ой! Прости дуру…
– Ничего, ты правду сказала, милая, так оно и есть. – Алексей погладил ее руку, которая сразу застыла. – Тебя как зовут, добрая душа?
– Аглой кличут – от оспы, сам видишь, уродиной стала. Перестарок уже, замуж не возьмут без богатого приданого. А батюшка сам в долгах, еле концы с концами сводим…
– Да какая ты уродина, ты очень красивая… ой…
Алексей смутился, понимая, что сейчас сам выглядит нелепо: он возбудился, а так как лежал на спине, то понимал, какое постыдное зрелище видит Аглая, что сейчас мыла ему живот.
– Хороший ты, царевич, и ласковый…
Девушка наклонилась над ним, ее глаза загадочно и призывно блестели, кончик языка облизал полные губы, и Алексей почувствовал, что сходит с ума от нахлынувшего вожделения. И не сдержался – привстал и припал поцелуем, от которого закружилась голова, когда ему яростно и нежно ответили. И это безумство продолжалось несколько минут, пока он без сил не рухнул на лавку, оторвавшись от источника наслаждения.
– Кусаешься, милый царевич, будто в первый раз целуешься. – Девушка как ни в чем не бывало продолжила мытье.
– Так я и есть в первый раз, – честно ответил Алексей, но сообразил, что ляпнул, и сразу поправился: – У меня ведь память та порча отшибла. Тщусь вспомнить хотя бы лица и не могу. Хотя слова пришли сами на язык. А более ничего не помню, даже как целоваться. А ты где так научилась?
– Да подружки научили, они так мужей своих ублажают. А я в девках который год сижу и блюду себя. Царевич, возьми меня, холопкой твоей верной буду. А как набалуешься со мной досыта, то замуж отдай – после тебя любому за честь будет меня замуж взять.
Слова девушки буквально пришибли Алексея. Он лежал на лавке и, как рыба, вытащенная на берег, только беззвучно раскрывал рот…
Глава 10
– Прости, царевич, не знал я, что от порчи тебе память отшибло. Счел, что правильно делаешь, меня совсем не признавая. Петрушка Толстой, старикан вредный, царя Петра на твою смерть подбивает, как мачеха и Алексашка Меншиков, князь светлейший, из самой грязи вылезший конюх.
Никита Огнев говорил еле слышно, почти к самому уху склонив голову. Да и понятное дело – стоило бы кому подслушать постороннему, то впору сразу «слово и дело государево» кричать.
– Меня сам Александр Васильевич Кикин, глава Адмиралтейства петербургского, послал. Это он тебе советовал к цезарю бежать. Он ведь и меня через других людей в полк Меншикова устроил, меня сейчас вернейшим человеком светлейшего считают.
О том, что ты поверил ласковым письмам отца и согласился приехать, узнал три недели тому назад. Меншиков сюда меня отправил с приказом под караул тебя взять, если ты дальше Курляндского герцогства не поедешь. Зайти в Митаву и силой забрать оттуда, конвоировать в столицу в кандалах. Однако ты сам голову в ловушку засунул – зачем решил вернуться на собственную погибель?!
– Не знаю, памяти, говорю, нет совсем! Как отшибло напрочь, так и не возвращается, даже буквицы писать не могу. Ты что, не заметил, что говорить тоже стал неправильно?!
– Будто иноземец, и говор у тебя, царевич, совсем иным стал. И смотрел на меня как на чужого. Прости, то я от отчаяния. Розыск вести сам Толстой будет, а не князь-кесарь новый, сын старого Ромодановского, но тоже зверюга страшный. Много людей под пытки и казни пойдут.
«Ох ни хрена себе, а я его шантажировать вздумал!
Трижды дурак!
Но то от полного незнания здешних реалий и прошлых событий. Так вот почему драгун до сего дня в знакомстве не сознавался – думал, меня цезарь выдал царю с потрохами.
Или это подсыл от Толстого или Меншикова?
Нет, непохоже на провокацию, на мне и так грехов перед царем как на шелудивой собаке блох. Нет, он за себя беспокоится да за Кикина и других заговорщиков, которых я не знаю. Ведь розыск пойдет, я под пыткой их сдам – понимает, что боль не вынесу».
– Бежать тебе нынче надо, завтра все будет готово. Пока, государь, притворяйся дальше болящим. Все про порчу знают. Верь, мы поможем тебе, со мной двое драгун, верных до смерти. Мы ведь родичами Лопухиным приходимся, меня твой дядя Абрам Федорович крестил, родительница покойная, царство ей небесное, в свойстве с матушкой твоей, царицей Евдокией Федоровной будет.
После этих слов Алексей поверил офицеру лейб-регимента полностью, окончательно и бесповоротно. Назвать царицей насильно принявшую постриг постылую Петру жену плахой попахивало даже для отпетого провокатора. Причем стало ясно – убивать царевича Алексея не станут, чтобы замести следы заговора. Не те они люди, будут стараться вытягивать его до последнего момента, как единственного законного наследника московского престола и того, на кого сделали ставку.
– Хорошо, все исполню как скажете.
– Девку себе вызови, постель греть. Она и будет тебе от меня известия передавать. На рябую никто не подумает – их дурами набитыми считают. От Ефросиньи откажись – крепостная девка тебе Никифором Вяземским отдана, а тот Меншикову клевретом верным стал. Подложили ее под тебя, она тебе в душу змеей подколодной вползла. Слуга твой тоже подсыл, предал он тебя давно, государь.
– Знаю, он записывал все мои слова, когда я бредил, все три дня последних. Толстой ему приказал.
– Худо. – Офицер вздохнул и неожиданно попросил: – Ты его запугать попробуй, ваше высочество. Крепко так пугани расправой царской. А то помешать может, собака. Донести, коли что увидит.
– Попробую. – Алексей пожал плечами, пребывая в некоторой растерянности. И тут на ум ему пришла мысль. – Есть такая возможность – портки замочит от страха!
– Это хорошо, царевич. Ты завтра прикажи Толстому, не проси его – волю свою покажи, чтоб тебе прогулку на коне организовали верхом. Чтоб с седлом свыкнуться, когда убегать будем. Мыслю, тяжко тебе станет с непривычки… Ну да Бог поможет!
– Завтра с утра и огорошу Толстого, но своего слугу изобью, как только одни останемся в комнате. Мыслю, отравить меня хотят… Толстого опасаюсь, взгляд у него нехороший.
– Я тоже так думаю, опасен ты для мачехи и Меншикова, да и других врагов у тебя много. Даже твой отец прикажет тебя пытать, а потом и казнит. Ты ведь у цезаря войско против него просил. Как сам сказал, и за меньшую вину прилюдно колесуют!
– Знаю, Никита Андреевич! Потому бежать подальше мне надобно. Пока не знаю куда, правда…
– Там решим, лишь бы отсюда на конях вырваться!
– Хорошо, надеюсь на успех.
– Тогда жди от меня известия. А теперь я уйду и на глаза твои попадаться не буду – старик зело подозрителен, может меры заранее принять и тебя под строгий караул взять. Прости, царевич, идти надобно, ты вида не подавай, что мы знакомы уже десять лет.
Капитан-поручик отошел к дверям и поклонился. Неожиданно произнес нарочито грубым, привычным для себя голосом:
– Девку отправлю, царевич. Пусть все приберет тута.
– И слугу отправь – куда он запропастился?! И вели на поварню, пусть мне поесть принесут!
– Все сделаю, ваше высочество. – Офицер поклонился, явно работая на свидетелей в коридоре. Выпрямился и ушел, прикрыв за собой дверь.
Алексей присел на постель, сильно сжал ладонями одеяло. И припомнив, как впервые в жизни целовался в бане, покраснел. Странное ощущение – осознавать, что сегодня произойдет то, о чем он мечтал много лет, что он познает самое сокровенное таинство, будет любить и сам станет желанным. Ведь раньше он о таком помыслить даже не мог, понимая, что стал отверженным уродом, Квазимодо. У него промелькнула мысль, что Аглая его использует, хотя, как ни крути, никакой выгоды ей это не приносило, одни проблемы.