Герлинде Пауэр-Штудер – Конрад Морген. Совесть нацистского судьи (страница 4)

Потом отбирались специалисты, нужные лагерю, — Освенцим был связан с крупными промышленными концернами, — которых подыскивали заранее. А после этого работоспособные отделялись от неработоспособных. Первые шли пешком в лагерь, где становились заключенными, там их переодевали и распределяли по баракам. Оставшиеся должны были занять места в грузовиках и немедленно, без установления личностей, отправиться в газовые камеры Биркенау. Мой проводник как о чем-то смешном рассказал, что, когда нет времени или врача либо прибывших оказывается слишком много, для ускорения процесса им вежливо говорят, что лагерь находится в нескольких километрах и, если кому-то нездоровится или трудно идти, они могут воспользоваться возможностью доехать, которую предоставляет лагерь. После этого начинается массовый штурм грузовиков. Соответственно, те, кто не поехал, могут пешком пойти в лагерь, тогда как другие непреднамеренно выбирают смерть. [Пауза.]

От платформы мы отправились по дороге смертников в лагерь Биркенау, который находился в нескольких километрах. Внешне там не было ничего особенного: чуть покосившиеся от ветра высокие ограждения из проволочной сетки, часовые. Внутри располагался барак «Канада», где имущество жертв осматривали, сортировали и находили ему применение. От последнего эшелона там еще оставалась груда распахнутых чемоданов, белья, портфелей, а также оборудования для стоматологических кабинетов, сапожных мастерских, аптек. Несомненно, так называемые эвакуированные думали, что их повезут на восток, где они начнут новую жизнь, и поэтому брали с собой все необходимое. [Пауза.]

А дальше находились крематории. Это были одноэтажные здания с двускатными крышами, которые могли бы быть и заводскими складами или небольшими цехами. Даже дымовые трубы, широкие и массивные, не должны были броситься постороннему человеку в глаза, потому что они были очень низкими и лишь немного возвышались над крышей. Там, куда подъезжали грузовики, была наклонная площадка размером со школьный двор, засыпанная золой [неразборчиво]. Они заезжали таким образом, что наблюдатель, который видел колонну грузовиков, мог бы заметить, что они исчезали в яме, но не мог видеть, куда деваются привезенные — снова те же изощренные, но, в сущности, примитивные меры предосторожности, которые применялись во всей лагерной системе. [Пауза.] Во дворе была группа еврейских заключенных, носивших желтую звезду, с их капо[3], который держал длинную палку, и они тут же окружили нас. Они бегали по кругу, готовые выполнить любую его команду и ловя каждый его взгляд. В голове у меня мелькнуло: они ведут себя как свора пастушьих собак. Я сказал об этом проводнику. Тот рассмеялся и ответил, что так и надо. Вновь прибывшие должны успокаиваться, увидев своих единоверцев. Этой группе было приказано не бить прибывших. Им нужно было избегать всего, что может вызвать панику. Скорее, они должны были внушать некоторый страх и уважение, но в целом просто находиться здесь и сопровождать прибывших.

Позади двора были большие ворота, ведущие в так называемую раздевалку, похожую на раздевалку в гимнастическом зале. Там были простые деревянные скамейки, крючки для одежды, и каждое место было пронумеровано и снабжено жетоном с номером. Жертвам говорили, что они должны позаботиться о своей одежде и не терять жетоны, чтобы не возбуждать в них ни малейших подозрений буквально до последней секунды и завести обреченных в ловушку так, чтобы они ни о чем не догадались.

На стене была нарисована стрелка в направлении коридора, а под ней написано — кратко и убедительно: «В душевые», и эта надпись повторялась на шести или семи языках. Им также говорили: вы разденетесь, вас отведут в душ и продезинфицируют. И в этом коридоре были помещения без всякого оборудования, с холодным, голым цементным полом. Что было неожиданным, так это бросавшаяся в глаза решетчатая труба, стоявшая в центре и доходившая до потолка. Я не мог понять ее предназначение, пока мне не сказали, что вещество — «Циклон Б» в виде кристаллов — всыпают в эту трубу газовой камеры через отверстие в потолке. До того момента заключенные ничего не понимали, а затем, конечно, было уже слишком поздно. Напротив газовых камер были подъемники для тел, и они вели на второй этаж или, если взглянуть с другой стороны здания, на первый. [Пауза.] Собственно крематорий был огромным залом с ровным полом, где на одной стороне располагался длинный ряд кремационных печей — здесь царила деловая, рутинная обстановка. Все блестело, как зеркало, все было вылизано, и несколько заключенных в рабочей одежде заученными движениями драили свое оборудование. Было совсем тихо и пусто.

После того как я осмотрел эти сооружения и ни один эсэсовец так и не появился, меня, естественно, заинтересовало, можно ли теперь увидеть представителей СС и познакомиться с теми, кто управлял всем аппаратом и приводил его в действие. Тогда мне дали возможность заглянуть в так называемое караульное помещение лагеря Биркенау, и там я впервые испытал настоящее потрясение. Как вам известно, помещение для охраны во всех армиях мира отличается спартанской простотой. Там можно увидеть обеденный стол, несколько инструкций на стене, несколько лежанок для отдыхающей смены, письменный стол и телефон. Но здесь все было по-другому. Это была комната с низким потолком, несколько ярких диванов там были сдвинуты вместе. На них разлеглись несколько сонных эсэсовцев, в основном младшие командиры, глядевшие перед собой остекленевшими глазами. Мне показалось, что предыдущей ночью они, должно быть, слишком много выпили.

Вместо письменного стола стояла огромная гостиничная плита, на которой четыре или пять юных девушек пекли картофельные оладьи. Это явно были еврейки — очень красивые восточной красотой, пышногрудые, с блестящими глазами. Они были одеты не в форму заключенных, а в нормальную, весьма кокетливую гражданскую одежду. Они подносили оладьи своим возлегавшим пашам, озабоченно спрашивая, достаточно ли в оладьях сахара, и кормили их. [Пауза.] Никто не обратил на меня и моего спутника внимания, хотя тот был офицером. Никто не отдал честь, никто даже не пошевелился. И я не мог поверить своим ушам: эти девушки-заключенные и эсэсовцы обращались друг к другу на «ты». Мне оставалось лишь молча взглянуть на своего проводника. Он только пожал плечами и сказал: «У людей тяжелая ночь позади. Они обработали несколько эшелонов». Кажется, он именно так выразился. Это означало, что минувшей ночью, во время которой я ехал в Освенцим, несколько тысяч человек, несколько поездов с людьми были удушены здесь газом и обращены в пепел. И от этих тысяч людей не осталось и пылинки на печном оборудовании. [Пауза.]

Увидев все, что можно, в Биркенау, я совершил обход лагеря. Одно за другим мне продемонстрировали помещения или бараки для заключенных, культурные учреждения лагеря, которые тоже имелись [пауза], лазарет. Потом, естественно, меня провели в так называемый «бункер» и при этом совершенно открыто и с величайшей готовностью показали так называемую «черную стенку», где происходили расстрелы. [Пауза.]

Осмотрев лагерь — дело уже шло к вечеру, — я наконец приступил к работе: приказал всей эсэсовской команде крематория встать каждому у своего шкафчика и произвел обыск. Как я и предполагал, обнаруживалось одно и то же: золотые кольца, монеты, цепочки, жемчуг, почти все валюты мира. У одного немного «сувениров», как он их назвал, у другого небольшое состояние. Но чего я никак не ожидал, так это увидеть бычьи гениталии, которые выпали из одного или двух шкафчиков. Я был изумлен и не мог понять, зачем они здесь, пока хозяин одного из шкафчиков не объяснил, краснея — хотите верьте, хотите нет, — что приобрел их для восстановления мужской силы. [Пауза.] Итак, я произвел обыск, «прижал к стенке» и кратко допросил всю команду крематория, и на этом день закончился. Я отправился к себе на квартиру. [Пауза.]

Понятно, что той ночью я не смог уснуть. Я уже видел кое-что в концентрационных лагерях, но ничего подобного этому. И думал о том, что тут можно сделать.

Говорящий — Георг Конрад Морген, бывший эсэсовский судья и следователь по уголовным делам, дающий показания 9 марта 1964 г., в 25-й день Освенцимского процесса во Франкфурте-на-Майне, на котором 22 подсудимых обвинялись в преступлениях, совершенных в объединенных лагерях Освенцим и Биркенау. Многие из старших офицеров Освенцима, включая бывшего коменданта Рудольфа Хёсса, были осуждены и казнены в Польше вскоре после войны — процесс над ними иногда называют Первым Освенцимским. На Втором Освенцимском процессе подсудимыми были преступники нижних чинов. К окончанию процесса пятеро из них были освобождены, шесть человек приговорены к пожизненному лишению свободы, а остальные — к коротким тюремным срокам от трех с половиной до 14 лет.

Во Франкфурте Морген был «звездным» свидетелем — в Освенциме-Биркенау он увидел все, что было возможно. Говорил он медленно и тягуче, временами прочищая горло и делая драматические паузы. Судья позволил ему давать показания безостановочно более часа, несмотря на то что порой его рассказ был мало связан с темой вины или невиновности подсудимых. Поскольку Морген не являлся ни преступником, ни жертвой Освенцима, его считали незаинтересованным свидетелем, могущим рассказать о роли лагеря в реализации «окончательного решения».