Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 36)

Двойник поведал мне разные подробности истории Утопии, и неожиданно мне пришлось сделать поправку к тем положениям, на которых основана была моя теория Утопии. Одним из таких положений было полное тождество Утопии с нашей реальной Землей, за исключением нравственных и умственных различий. Последним обуславливается различие в литературе, философии и в истории, но как только мы начали беседу с моим двойником, я осознал, что, хотя полное соответствие в населении между Утопией и Землей должно быть соблюдено во избежание самых невероятных усложнений, стоит взять в расчет, что ряд последовательных поколений лиц, одаренных большими талантами, энергией и характером, умерших на Земле в раннем детстве или при рождении, или оставшихся на Земле безграмотными, или же живших и умерших в грубой обстановке и дикой среде, без возможности для их талантов раскрыться, встретили в Утопии более счастливые условия, содействовавшие развитию и применению социальной теории, постоянно прогрессируя – с самых ранних дней вплоть до сегодня.

Параллельно обнаружилось, что в числе четырех пятых древнеэллинской литературы, погибших для мира, находились величайшей важности труды, не утраченные в Утопии и оставившие глубочайший след в умах. Таким образом, различие в социальных условиях между Утопией и Землей возрастало с каждым историческим годом.

В Утопии Иисус Христос родился во времена либеральной и прогрессивной Римской империи, простиравшейся от Северного Ледовитого океана до Бенинского залива, не знавшей ни упадка, ни падения, и при Магомете, который, вместо выражения туманных предрассудков невежественных арабов, выступал от народа, чей умственный горизонт охватывал почти весь мир. Поток творческой мысли лился безостановочно, разрастался все шире и шире. Случались, конечно, войны, но это были войны, устанавливающие новые стабильные отношения между народами и уничтожавшие язвы общества. Злостные нападки превращались в сдержанную критику, а ненависть сменялась спокойным противодействием.

Несколько сотен лет назад великая организация Самураев приняла свой актуальный вид, и именно ее широкомасштабная деятельность оформила и установила Мировое Государство в Утопии-модерн. Будучи вполне преднамеренным изобретением, орден возник в ходе схожих с земными социально-политических волнений и осложнений, став последним из целого ряда политических и религиозных экспериментов, восходящих к первому рассвету философского государственного искусства в Греции.

То поспешное отчаяние в специализации правительства, которое дало нашему бедному миру индивидуализм, демократический либерализм и анархизм, и то особое пренебрежение запасами энтузиазма и самопожертвования в людях, что является фундаментальной слабостью экономики, не проявлены в истории утопической мысли – она вся пронизана признанием того факта, что своекорыстие составляет не более от человеческой жизни, чем утоление голода; что оно, вне сомнений, является существенной частью нашего бытия, и что при неблагоприятных обстоятельствах может захлестнуть человека с головой и подчинить, точно голод. Но всякий здравомыслящий человек состоит из возможностей, выходящих за пределы неизбежных потребностей, способен к бескорыстному чувству, даже если оно сводится только к увлечению спортом, искусством как хобби или хорошо сделанной работой на производстве. В нашем мире теперь, как и в утопическом прошлом, безличная энергия человека уходит в религиозное волнение и работу, в патриотические усилия, в художественные увлечения, в игры и занятия чем-либо на любительском уровне, составляя огромную долю всего мирового фонда усилий. В Утопии-модерн действительно не будет совершенства; в Утопии тоже должны быть трения, конфликты и расточительство, но расточительства будет неизмеримо меньше, чем в нашем мире. И координация действий, которую будет измерять этот относительно меньший отход, будет достигнутой целью, ради которой изначально и была придумана концепция ордена.

Разумеется, орден Самураев возник сначала в качестве революционной организации во время столкновения между различными политическими силами и системами. Думаю, целью он ставил достижение какого-либо утопического идеала. Сначала он, вероятно, посвящал себя научным исследованиям и рассуждениям, выработке плана кампании, но на известной ступени развития стал более воинственным, подчинил себе другие ранее существовавшие организации и сам сделался как бы синтезом всемирного государства. Следы прежней воинственности должны оставаться и теперь, и ныне он должен быть способным к борьбе не с какими-либо врагами, но с общечеловеческими слабостями – неодушевленными силами, разлагающими человека.

– Кое-что в этом духе наклевывалось и в нашем мире, – сказал я своему двойнику, – как раз перед тем, как я перенесся в Утопию. До меня даже дошли сведения о так называемой Новой Республике, которая в сущности являлась революционной организацией, вроде ваших Самураев, только детали организации и правила жизни оставались тогда еще не проработаны. Всякого рода люди стремились к чему-то подобному. Сама мысль об этом еще находилась в зачатке и казалась довольно грубой. Она игнорировала шансы синтеза языков в будущем и исходила от литератора, писавшего – да и то довольно расплывчато! – только на английском языке, и в целом должна была стать сугубо англоязычным движением, что уже промах. Еще она сильно отдавала современным оппортунизмом – казалось, что ее автор ищет какого-либо принца в изгнании или гения-миллионера, который поддержал бы его и помог образовать свою партию. Однако представление о сознательном движении просвещенных людей, стоящих выше партийных раздоров и ура-патриотизма, было присуще этой идее.

– Наше движение сначала велось в том же направлении, – ответил мне мой двойник. – Но, по-видимому, ваши земные люди мыслят обо всем отрывочно, основа у них сравнительно узкая, из случайно нагроможденных заключений, тогда как нам основой служили наука общественных союзов и подробный анализ ошибок наших предшественников. В сущности, ваш мир, подобно нашему, должен быть наполнен развалинами былых начинаний, обломками церквей, аристократий, орденов, культов…

– Только теперь мы, по-видимому, утратили всякую надежду на будущее! Теперь у нас уже не возникает ни новой веры, ни новых каст, ни новых религий – никаких начинаний нет.

– Вероятно, это только отдых на долгом пути. Вы говорили…

– О, оставим эту несчастную планету в покое! Расскажите мне, как вы управляетесь в Утопии.

§ 2

Социальные теоретики Утопии, объяснил мой двойник, не основывали свои схемы на делении людей на труд и капитал, земельный процент, торговлю спиртными напитками и тому подобное. Они считали их случайными категориями, бесконечно поддающимися управлению государством, и искали какую-то практическую и реальную классификацию, на которой можно было бы основывать организацию[37]. С другой стороны, еще более чужда утопическому уму гипотеза, что люди не поддаются классификации в силу практической однородности, которая лежит в основе современных демократических методов и всех заблуждений земного равноправия.

Конечно, всякое классовое распределение в Утопии – временное, так как человечество стремится к конечному единству, но в целях политически-социальных принята классификация по темпераментам, основанная на различиях характеров и способностей к восприятию идей и воображению.

Эта классификация довольно пространна и настолько ненаучная, что иные индивиды подходят не только к двум, но даже к трем категориям одновременно. Однако она достаточно удовлетворяет требованиям политической организации. Различаются четыре главных класса: Кинетики, Созидатели, Низменные и Глупцы. Предполагается, что первые два составляют живую ткань государства; последние суть опоры и сопротивления, кость и покров его тела. Они не являются наследственными классами, и нет никаких попыток создать какой-либо класс путем специальной селекции: запутанная игра наследственности неуловима и не поддается исчислению. Это классы, к которым люди причисляются по собственному желанию.

Класс ментальной индивидуальности Созидателей подразумевает широкий ранг типов, но они сходны в том, что обладают воображением, простирающимся за пределы известного и общепринятого, включающим желание довести открытия, сделанные в таких «экскурсиях за грань», до всеобщего знания и признания. Масштабы и направления действий Созидателей могут очень сильно различаться. Это могут быть изобретения чего-то нового или открытия чего-то доселе неизведанного. Когда изобретение или открытие – это прежде всего красота, тогда мы имеем художественный тип созидательного ума; в противном случае перед нами ученый. Область открытий и изобретений может быть конкретизирована, как, например, в искусстве стеклодува или в науке цитолога, или – может быть раздвинута до таких широких пределов, когда художественное и научное начало сливаются и категориально порождают философа. Человечество обязано почти всеми своими характерными мыслеформами этому типу людей и их накопленной за всю историю деятельной энергии. Все религиозные идеи, все понятия о добре и красоте вошли в жизнь путем созидательного вдохновения человеческого ума. Формы, которые примет человеческое будущее, должны овеществляться людьми того же типа, и для нашего модернистского представления об обильном светском прогрессе первично необходимо, чтобы их деятельность была беспрепятственной и стимулируемой.