Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 35)

– Да. Такой, как в прежнее время. Это совсем не та измученная женщина с разбитым сердцем, которую я встретил на Земле.

– И она будто бы тоскует по вам, – заметил я.

Он с недоумением уставился на меня.

– К чему вы клоните?

– Посмотрите-ка сюда, – попросил я его.

Он послушно обернулся и взглянул по направлению моей руки. Мы стояли на балконе, на который выходили наши комнаты, и я указал ему на ярко-зеленую лужайку, на которой высилось белое мраморное здание. Кипенно-белые стены зримо выделялись на зеленом фоне старинных раскидистых лип, а белые башенки на крыше тонули в прозрачной синеве неба.

Ботаник опять с недоумением взглянул на меня.

– Но какое же это имеет отношение к ней? – спросил он.

– Очень большое, – серьезно ответил я. – Вы видите, как мало напоминает это роскошное здание университета грязные дома в земном Лондоне. И если она здесь, то она будет умнее, энергичнее и требовательнее, чем там. Она будет моложе и прекраснее…

Он с негодованием прервал меня.

– Она? Прекраснее? Куда уж!

– Хотя бы не забывайте, что она может не знать и не понимать многого из того, что вы вспоминаете постоянно. Долгие прогулки, тихие воскресные вечера, поэтическая прелесть первой любви… Может статься, здесь этого совсем не было. Может быть, она лелеет другие воспоминания. Вы заметили, как она была одета? Она не принадлежит к Самураям?

Он отвечает с ноткой удовлетворения:

– Нет! На ней было женственное платье серовато-зеленого цвета.

– Вероятно, по Малому правилу.

– Не знаю, что вы имеете в виду под Малым правилом. Она не из Самураев.

– И ведь вы знаете – я всё напоминаю вам, а вы всё теряете связь с тем, что в этом мире есть ваш двойник…

Он бледнеет, и его лицо обеспокоено. Слава богу, я наконец достучался до него!

– В этом мире есть ваш двойник. Но, допустим, здесь все может быть иначе. Вся эта романтическая история могла пойти по иному пути. Так было и в нашем мире, по случайности обычая и близости. Подростковый возраст – беззащитный податливый период. Вы – человек, способный вызывать большие чувства, благородные, большие чувства. Вы могли бы встретить кого угодно почти в то же время года и сформировать такую же привязанность… к совершенно другой девушке.

Какое-то время он озадачен и обеспокоен этим предложением.

– Нет, – говорит он с некоторым сомнением. – Нет. Только она…

И затем – решительно:

– Нет! Даже здесь… даже здесь мое сердце не могло ошибиться.

§ 4

Какое-то время мы больше не говорим, и я размышляю о своей странной встрече с моим утопическим двойником. Я думаю о признаниях, которые я только что сделал ему, о странных признаниях и ему, и себе. Я сломал застой своей эмоциональной жизни, разбередил спящую гордость, вкусил вновь надежды и разочарования, которые не беспокоили меня годами. Есть вещи, которые произошли со мной в моем отрочестве – которые никакая дисциплина разума никогда не сгладит. Первые унижения, какие пришлось пережить; растрата всех прекрасных невосполнимых верностей и страстей моей юности… Скучная низшая каста моей маленькой личной трагикомедии – актеров которой я якобы простил, а большей частью забыл, – а между тем, когда я вспоминаю о них, я все еще ненавижу каждого отдельно взятого персонажа. Да, всякий раз, когда отрочество приходит мне на ум, я делаю все возможное, чтобы его отвадить, чтобы разные грязные личности не затмевали мне звезды.

Я рассказал обо всем своему двойнику, и он выслушал меня с понимающим взглядом. Но какое-то время эти убогие воспоминания не канут в глубину. С балкона нашей жизни мы, застигнутые эгоизмом, смотрим в минувшее, забыв про дворец благородных мечтаний кругом.

§ 5

Сегодня днем я могу понять ботаника; на этот раз мы с ним на одной волне. Мой сухой характер интеллектуала взял отгул на сегодня, и я в полной мере понимаю, каково это – быть несдержанным. Я здесь, в этом чудном мире – хочу приобщиться к нему, хочу быть здесь, хочу стать полезным ему: но мыслями я – все равно в минувшем, я только и думаю о том, насколько обожжен и изранен им, сколь многие земли уступил своим подлым торжествующим врагам…

Поразительно, сколь много людей здесь обрели настоящую свободу мысли и нисколько не стеснены такими ассоциациями. Все великое и благородное в жизни никогда не покажется им второстепенным по отношению к мелочной ненависти и соперничеству земного общества, к подобной болезнетворному микробу жажде самоутверждения, к карликовой гордыне и ко всем тем привязанностям, опрометчиво данным мальчишками в залог еще до того, как из них выросли мужчины.

Я знаю, что ботаник рядом со мной мечтает заполучить ту женщину.

Весь этот мир перед нами, его порядки и свободы – не более чем нарисованная сцена, на которой он должен наконец встретиться с Ней, освобожденной от «этого негодяя». И даже если его противник все еще здесь – тем лучше, пусть узрит долгожданный момент торжества и падет ниц…

Интересно, был ли этот человек подлинным негодяем? Он, без сомнения, ошибался на Земле, он дал себе пресытиться и выродиться, но что же заставило его свернуть не туда? Была ли его неудача естественной, или какая-то сеть противоречащих друг другу целей опутала его ноги? Предположим, он не столь порочен в Утопии!..

Удивляюсь, что это никогда не приходило в голову ботанику.

Он ведь, с его более темным умом, способен проигнорировать – несмотря на легион моих безжалостных напоминаний – любое обстоятельство, которое могло бы омрачить его смутные предвосхищения. Подбрось я ему мысль об утопической порядочности соперника – он бы и ее проигнорировал и загнал под сукно. Он обладает завидной способностью сопротивляться чуждым идеям; я восхищен и одновременно возмущен ей! Он ненавидит мысль о встрече со своим двойником, и поэтому, как только я перестаю говорить об этом событии – выметает ее из ума, практически не напрягая волю.

Внизу, в саду, двое мальчишек играют в салки, и один, почти пойманный, громко кричит – и пробуждает меня от задумчивости.

Я слежу за двумя порхающими бабочками, пока они не исчезают за кустом цветущего рододендрона, и тогда я опять обращаю свой взор к величественному зданию университета.

Он тоже заговаривает про это здание. Но я не расположен критиковать архитектуру.

Почему Утопии-модерн так хочется выскользнуть из рук своего создателя и стать фоном ничтожной, маленькой человеческой драмы – вдобавок драмы несказанно глупой?

Никак иначе ботаник не способен воспринять этот мир. Вкус его совершенно подчинен индивидуальности тех или других личностей. Он ненавидел Утопию, потому что подозревал в ней страну смерти для дорогого преданного мопса его тетки. Теперь он примирился с ней, и все здесь рисуется ему в розовом свете, потому что какая-то Мэри кажется здесь счастливее и моложе, чем на Земле. А я выслушиваю его замечания и невольно становлюсь на его точку зрения.

Мы согласились очистить это государство от всех людей, исповедующих нелепые традиции, устраивающих общества и насаждающих абсурдные законы искусственным путем для свободных людей, но мы не были достаточно сильны, чтобы освободиться от самих себя. Наше прошлое, даже самые ничтожные злоключения, недоразумения нашей жизни и мы сами – едины, и с этим ничего не поделать.

Мне остается только вернуться к опущенному выше разговору с двойником – и кое-что прояснить тебе, читатель, о Самураях, об их Правиле и многих других удивительных вещах, пока еще – немыслимых на Земле.

Глава девятая

Самураи Утопии

§ 1

В ходе разговора мой двойник усвоил множество понятий о моем мире, а я – мало-помалу систематизировал мысли, крутившиеся в моей голове с самого времени прибытия на его планету. Оказалось, что интерес к благоустройству государственного управления – общая для нас двоих черта, пусть и скорректированная огромной разницей в воспитании и привычках.

Я сказал ему, что прибыл в Утопию с весьма неопределенным представлением о лучшем способе управлять народами. Некоторую склонность я, конечно, имел к выборной системе, но она тоже была неопределенна, а в Утопии я все яснее и яснее начал понимать, что сложная организации ее управления требует более действенных способов контроля, чем те, что могут быть предоставлены выборной системой.

Постепенно я начал различать среди разнообразных типов одежд многие разновидности личностей, встречаемых в Утопии – отдельных мужчин и женщин, резко отличающихся от других как по костюму, так и по манере себя держать; и теперь мне ясно, что эти люди вхожи в особый орден, окрещенный давешним блондином-паганистом «самозваными патрициями». Сами себя они зовут Самураями – и в Утопии-модерн играют роль наиболее мощных пружин государственного механизма.

Их орден открыт для каждого физически и умственно здорового совершеннолетнего гражданина, готового соблюдать предписываемые им строгие правила жизни, и значительная часть ответственной государственной работы лежит на Самураях (возможно, я приписываю им с излишней горячностью более значительную роль в государственном устройстве Утопии, чем они действительно имеют, ибо эти люди представляются мне совершенным проявлением идеи, создавшей саму Утопию-модерн). Даже самого общего описания ордена хватило, чтобы сильно воспалить мой интерес. Образ Самураев, проступая и формируясь в моем мозгу, все больше и больше напоминал Хранителей из «Республики» Платона, и, держа в уме постулаты этого почетного древнего мужа, мы с двойником стали обсуждать данное социальное явление.