Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 113)
В нашем рассказе о первой Французской революции и революционных потрясениях XVIII века нам пришлось проводить различие между экономическими и социальными силами, которые, с одной стороны, способствовали политической перестройке, а с другой, влияли на рождение новых идей. Изменения почти не планировались, а творческое намерение и психические процессы оказывали очень слабое влияние на ход событий. Тем не менее, когда задаваемые вопросы стали вплотную приближаться к реальности, масштаб планирования сократил отставание. Мы больше не будем говорить о глубоких изменениях в представлениях людей, о частной собственности, частной свободе и денежных отношениях, которые начали находить выражение в социалистических и коммунистических движениях. Здесь и сейчас наша задача состоит в том, чтобы подчеркнуть миллиарды мелких споров, которые меняли коллективную мысль и подготавливали почву для революции; вспомнить эльфийский шум заглушенных временем голосов, не самых здравомыслящих уличных пропагандистов, ораторов на мелких собраниях под крышей и на открытом пространстве, и во время рабочих перерывов; упомянуть шорох странных газет, которые не были обычными газетами, и книги, написанные от руки, которые повсюду боролись с традиционным и инстинктивным сопротивлением. Везде закваска Современного государства происходила путано и даже нелепо.
Да, новая концепция единого мирового общества не пришла в человеческий разум одним махом, совершенным и эффективным. До Де Виндта ее не удавалось обозначить даже в общих чертах. Она представляла собой путаницу из разрозненных неполных фрагментов, а также нелогичных или даже вводящих в заблуждение выростов, отходящих от того или иного фрагмента. Но именно так это и должно было начинаться, фрагментарно и торопливо. Всегда проявлялась жестокая склонность применять новые незавершенные идеи стремглав и яростно. Чем больше чувство недостаточности гложет тайное сознание человека, чем больше он находится в конфликте как с внутренним, так и с внешним антагонистом, тем более решительным и окончательно догматичным он склонен становиться. Стремление доводить новые идеи до проверки реальностью и утверждать их экспериментальным путем являлось главным источником неприятностей для возрастающей массы новаторских умов. Устоявшийся авторитет или обычай не спорит с идеей как таковой; конфликт начинается, когда идея становится подстрекательством, когда она ищет воплощения в объективной реальности.
Во всем мире на протяжении всего XIX века появлялся кто-то, кто создавал трудности для власти, изобретал нарушения и применял их на практике. Свет мировой реконструкции освещал души, часто просачиваясь сквозь пелену заблуждений и приобретая окраску эпидемической ненависти. Новые люди мечтали о восстаниях, о захвате власти, об организованном терроре. На практике их усилия часто сводились к глупым мелким убийствам, – часто совершенно неуместным и бессмысленным – крикам толпы на улицах, к дракам и битью окон, к взрывам у парадных дверей правительственных зданий и посольств, к бросанию взрывчатки среди безобидных зрителей на публичных церемониях.
До Французской революции такого спорадического насилия было не так много, как впоследствии. Конечно, случались эпизодические убийства, совершенные религиозными или расовыми фанатиками, но обычно более старый тип политических преступлений определенно сводился к заговору с целью свержения правящей верхушки, а не к характеру режима. Неуклюжие «анархистские» безобразия стали, по сути, новой формой социальной критики. За ними, пусть и смутными, искаженными и преувеличенными, стояла надежда на новый мировой порядок.
С преждевременным желанием новой жизни неразрывно связывалась деятельность более обширных революционных систем. Печатные станки в подвалах, скрытное распространение листовок, тайные встречи, строжайшая дисциплина в обществах, поддерживаемых страхом, «хождение в народ» узколобых эмиссаров, которым нечего терять. Обиженные на власть сохраняли удивительную преданность тем, кто выступал против нее. И те, и другие вызывали правильное брожение на пути новой мысли.
Растущие революционные волнения назывались крайне левыми. Раньше в мире никогда не случалось ничего подобного. Новых людей перемолол политический и социальный порядок своего времени наряду с религиозными убеждениями. Между 1788 и 1965 годами сотни тысяч мужчин и тысячи женщин, намного более смелые, чем мусульманские фанатики, без надежды на загробную жизнь и искупление умирали, едва ли улавливая ясное видение полной и упорядоченной социальной жизни, за которую стоило бы умереть. Сотни раз они терпели изгнание, тюрьму, остракизм, избиения, унижения и ужасающую нищету, все еще смутно осознавая, каким именно образом станет освобождаться человек.
У них не было единодушия во мнениях и даже уверенности, что оно необходимо. Все они убедили себя в том, что мир должен стать лучше, но у них не оказалось ни знаний, ни возможностей для свободного и открытого обсуждения, как прояснить и выработать неизбежные очертания общей потребности. Новые люди формулировали свои идеи тупо и неуклюже, проходя, тем не менее, определенный путь к истине, а затем резко останавливались, называя ошибочными любые формулы, кроме тех, какие выдумали сами. Они бесконечно и с крайней ожесточенностью ссорились между собой. Порой дело доходило и до убийств. И почти все участвовавшие в этом бурлящем процессе рано или поздно заражались ненавистью. Часто случалось, что два человека, каждый из которых обладал приблизительно половиной достоверной информации, убивали друг друга, когда на самом деле им следовало всего лишь объединить свои изыскания воедино и получить полный план полноценной реконструкции.
Да Силва назвал всех, кто совершил или попытался совершить революцию между 1788 и 1948 годами, «революционерами полумрака». Основная заслуга автора заключается в том, что он многое разъяснил и упростил. Его исследования запутанной истории новых социальных концепций стали предметом открытого общественного обсуждения только после установления советского режима в России в 1917 году. Это история умирающих сумерек на рассвете. В двадцатые и тридцатые годы рядовой обыватель свободно обсуждал идеи, возможности и направления действий, о которых никто не осмелился бы даже просто шепнуть на ухо своему приятелю еще сотню лет назад; а двумя сотнями ранее – такое и в голову бы никому не пришло. Едва ли тот рядовой обыватель знал хотя бы несколько имен первопроходцев, фанатиков и сорвиголов, которые завоевали эту свободу для его разума.
Характер конфликта менялся. К 1940 году это стало совершенно очевидным. Помимо первопроходцев появлялись систематические исследователи и изыскатели. Среди тех, кто был готов пожертвовать собой, полумрак становился дневным светом, а упорядоченный анализ таких, как Де Виндт, делал возможным понимание и сотрудничество, что трудно себе представить в XIX веке. Какой была революция того столетия? Подозрительная, запретная, темная, преступная, истеричная и отчаянная. В XX она стала откровенной и сочувствующей. По сути, разница между революциями XIX и ХХ века заключена в уровне интеллекта; после длительного периода бурных споров революционная идея, наконец, прояснилась. Сквозь густые и тяжелые черные тучи прорвалось солнце Современного государства.
Революция по-прежнему нуждалась в мучениках, но отныне мученичество носило иной характер. Биографии революционеров перед Великой войной продолжались во тьме закоулков, подвалов и тюрем среди недоверия и предательства, а в последней битве за установление Современного государства – при свете дня. Сама человеческая реакция обратилась к тьме, заговорам и убийствам. Пропагандист Современного государства все меньше и меньше походил на чуждого мятежного одиночку, потому что становился миссионером в дикой стороне, плохо вооруженным или вовсе невооруженным, находящимся в невыгодном положении, но с отдаленным престижем грядущей власти за спиной.
В более позднем списке смертей революционеров все меньше казней и все больше рассказов об убийствах в общественных конфликтах. Все чаще революционера убивали либо толпа, либо «честный поединок». Вскоре идея Современного государства стала настолько популярной и распространенной, что за нее или против нее перестали биться. Остались лишь недоразумения между наиболее нетерпеливыми фанатиками, имеющими общую цель. Во многих конфликтах историк все еще затрудняется определить, какая сторона, если таковая имелась, могла считаться борцом за Современное государство.
Анализ Де Виндта позволил многое понять. Творчески мыслящий человек, хотя и ожесточился на лжеца и мошенника, терял волю к борьбе против ребячливого приверженца и честного фанатика. Ему не хотелось прибегать к утомительным формулам.
Он просто сообщал:
«Нам – туда. Но шагать придется вместе с заблуждениями и небезнадежной одержимостью».
Так он ставил себе задачу обращаться с любым риском и любой потерей. Здесь можно провести параллели с итальянским фашизмом, который захватил древнюю мафию на Сицилии, состоящую из террористов и шантажистов; частично присоединил ее к себе, частично изменил и тем самым вытеснил с острова. Для того, чтобы переделать Германию, нацистское движение включало в себя крупные фрагменты Коммунистической партии. Так и Современное государственное братство повсеместно боролось с многочисленными организациями, которые, заменив демократические институты, пытались захватить воображение своих приверженцев и направить их по кривой дорожке. Благодаря ясности целей перед людскими умами и громадной ассимилирующей силе, движение Современного государства разительно отличалось от всех предыдущих революционных концепций.