Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 112)

Каким отчаянным поступком стало для какого-нибудь внутренне испуганного человека поднять голос против местных старейшин и местного идола, провозгласив: «Нет Бога, кроме Бога!». Реакцией его соплеменников, все еще живущих в рамках общепринятых убеждений, на эту попытку выйти на широкие отношения могли быть презрение, веселье, раздражение, неприязнь или ужас и суеверный страх. Мы располагаем записанной историей Мухаммеда и его битвы с богами Мекки. Это более поздний и сложный пример того, что происходило в бесчисленном количестве мест и времен. Вдохновленный своей новой идеей человек бросал вызов социальному ментальному гнезду, из которого стремился вырваться.

Тот, кто видел свет и говорил просто и ясно, являлся лишь отдельным видом более крупного рода человеческих существ. Его разум работал иначе, чем у обычного человека, или просто был более лихорадочно активным. Другие оставались чудаками или просто идиотами. Дурака от просветленной личности было сложно отличить, потому что оба говорили о невероятных вещах.

Письменность появилась за тысячу лет до Рождества Христова, и она показала, что уже тогда сложилась давняя традиция обращения со странными и тревожащими исключениями. Насколько возможно заглянуть в прошлое, мы обнаруживаем, что повседневное спокойствие древнего сообщества регулярно нарушалось беспокойными личностями, которые странно ходили, странно жили, говорили необычно и сбивали с толку, побуждали окружающих странно себя вести и угрожали божественным гневом, предчувствуя зло. От них предпочитали откупаться. Кто-то это делал, проявляя почтение, кто-то – с пренебрежением. Неполноценные и несчастные находили утешение в странных речах. Правителям же, напротив, беспокойные личности не нравились. Богачи их не любили и боялись. Беспокойные личности раздражали и пугали того, кто мог себе позволить наслаждаться жизнью. Они казались какими-то извращенными, и, по сути, таковыми являлись. Если они заходили слишком далеко, племя выступало против них. С ними дурно обращались, окружали толпой и высмеивали. А если они и после этого не останавливались, тогда их бросали в тюрьмы, колотили и убивали.

По нашим нынешним стандартам, выдающейся личности всегда есть что сказать. Это важно, но применительно к давним временам в этом мало правды. Загадочные высказывания учителя предстояло растолковывать ученикам, чье количество зачастую оказывалось немалым. Когда учитель умирал или когда его убивали, люди оставались с вопросами: «Что именно он сказал?» или «Что именно он имел в виду?». Вдохновенное слово легко становилось загадкой для интерпретатора. Оно формулировалось то так, то этак, применялось правильно или неправильно, его катали на языке, «пробуя» всеми возможными и невозможными способами.

В наши дни мы находим общее качество для всех этих безумцев, пророков, учителей и нарушителей душевного покоя. Эти люди учились говорить и использовать язык. Пытались что-то придумать, сказать что-то новое и расширить свой разум. И они делали это вопреки огромному сопротивлению. Интеллектуальная предприимчивость играла против инстинктивного страха перед новизной. Многие из этих учителей умерли ужасной смертью. С них живьем сдирали кожу, жгли на кострах и пытали до смерти.

Один из них висел на кресте и умер от физического истощения за несколько часов. Два преступника, которые оказались более стойкими его товарищами по несчастью, оставили учение, составленное из таких милых и прекрасных поведенческих идей, такой мистической непостижимости, такой вводящей в заблуждение непоследовательности, что оно оставалось моральным стимулом и интеллектуальным недоумением, джунглями для ереси и открытий, в миллионах душ на протяжении двух тысяч лет.

Тщетно в наши дни кто-то пытается проникнуть в сознание идущего на казнь пророка. Мы осознаем ценность сделанного. Да, это – правда! Но понимал ли он сам то, что делал? Секрет таких настойчиво ищущих мозгов, видимо, скрыт от нас навсегда.

В более оживленные и процветающие социальные периоды истории возмутители спокойствия менее заметны. Во времена перемен, и особенно когда высвобождалась социальная энергия, когда смешивались конфликтующие традиции, беспокойные умы умножались. Нестабильный римский империализм изобиловал попытками сказать о жизни что-то новое и глубокое. Повсюду появлялось новое поклонение, потому что оно представлялось единственной формой, благодаря которой новая идея и образ жизни могли передаваться из разума в разум. Озадаченный новыми вызовами разросшийся человеческий тип пытался что-то сказать, какое-то волшебное слово, и тем самым разрешить собственное недоумение и привести себя к миру.

Неся за собой организованную науку, эпоха Возрождения значительно увеличила число пытливых и новаторских умов. Разум овладевал условиями своего существования. Но теперь возмутители спокойствия больше не казались пророками с дикими глазами, потому что перестали утверждать, будто им доверено Слово Господа. В сознание масс проникла абстрактная и логическая мысль, поэтому персонификация больше не требовалась. Отныне богов не осуждали; их анализировали. Более того, приближаясь к современности и сталкиваясь с более подробно описанными событиями, мы начинаем с живым пониманием и сочувствием осознавать, что происходило в новаторских умах, и ощущать соприкосновение с неизмеримым героизмом и бесчисленными трагедиями более поздних пионеров, бунтарей, критиков, революционеров, которые более или менее разумно выступали против принятия и инертности, среди которых они жили, в направлении более здравой, более всеобъемлющей и более четко сформулированной идеи для всего человечества.

До сих пор не собран толковый сборник многих миллионов биографий и многих тонн другого материала, который поведал бы об умственном бурлении в мире, начиная с XVII века. Если пророки старого мира слишком редки и далеки от нашего понимания, то более поздние революционеры настолько близки, что нам приходится отступать на шаг, чтобы получше их рассмотреть. В этой области проводились обширные исследования. Роджер Каддингтон и его коллеги изучали протестантскую мысль в Голландии, Рейнланде, Швейцарии и Великобритании с XVII по XIX век. Брожение религиозной формы во многом объяснялось противостоянием еврея и не-еврея. Ранние формы анархизма и социализма Маргрима стали успешной попыткой реализовать идею, из которой проистекает современная критика правления и собственности. С помощью таких работ и отдельных, наиболее удачных биографий мы приближаемся к творческому участию в тех индивидуальных реакциях, которые в совокупности привели человеческое сообщество в нынешнюю форму.

Каждую из этих личностных историй, будь она рассказана полностью, следовало бы начинать с ребенка, принимающего мир как должное, верящего, что его дом – самый лучший, а мама и папа всегда правы и они вечны. Малыш сталкивался с фиксированным и устоявшимся миром, который не имел стандартов для сравнения ни в прошлом, ни в будущем. По мере превращения в подростка ему объясняли его место в жизни и то, что он должен делать. Невезение, дискомфорт, какая-то встряска или врожденное беспокойство были необходимы, чтобы посеять сомнение относительно устоявшейся определенности. Тогда у тех, кого сама судьба наметила для беспокойства, возникало подозрение: «Мне говорят неправду». А затем еще тревожнее: «То, что они делают, и хотят, чтобы я делал, неправильно». И, наконец, происходил эмоциональный взрыв: «Все можно сделать гораздо лучше!» Так инфицированный индивид покинул легкую вульгарную жизнь со своими собратьями, вышел из естественного животного приятия устоявшихся вещей и присоединился к растущему меньшинству бродячих беспокойных умов, создающих проблемы.

Он начинал разговаривать со своими товарищами или втайне делал пометки о своих мнениях. Задавал неудобные вопросы и в ироническом стиле комментировал чужие высказывания. Мы могли бы вызвать в воображении сотни тысяч картин с такими сомневающимися, которые начинали высказывать свое мнение в мире XVIII века, в маленьких мастерских, в убогих домишках, на рынках, в деревенских гостиницах, осмеливаясь сказать, или точнее, едва решаясь что-то произнести. У них не получалось объединять смутные возражения в упорядоченную критику, но в библиотеках сидели другие люди, корпели над книгами и украдкой что-то писали, а гордая жизнь ревела и бурлила на мостовой за окном.

«Людям говорят неправду! Все можно сделать гораздо лучше!»

На университетских занятиях студенты отваживались на странные заявления и выдвигали поразительно неортодоксальные тезисы.

Неудобных вопросов становилось все больше, и власть принялась искать ересь и подстрекательство к мятежу, прихватив с собой пыточные инструменты. Когда мы читаем книги и брошюры этого периода пробуждения, нам начинает казаться, что авторы почти ничего не сообщают, а только извиняются чуть ли не на каждой странице. Так мы получаем представление о разумной робости того времени. Проявляя неосмотрительность, можно было запросто лишиться здоровья или даже жизни, при этом почти ничего не сказав.

Поначалу затрагивалась не столько суть, сколько форма. В XVI веке обнаруживались разные виды ереси, но в них ничего не указывало хотя бы на самые общие контуры Современного государства. За исключением эха некоторых ученых в адрес Республики и Законов Платона, до XVII века никто вообще не читал и не сравнивал области социальной и политической структуры. XVIII век, по сравнению со своим предшественником, стал веком обширной революционной мысли. С момента возникновения христианства фундаментальные идеи и политические институты никогда не подвергались сомнению. Соответственно возникла необходимость новшества как-то называть. Но это было не так-то легко сделать. Носителей новых идей отправляли в ссылку, книги сжигались, для подавления новых идей устанавливалась цензура. И все же они распространялись и множились. Недоверие по каплям подтачивало прежнюю систему. Притязания аристократии и божественность монархии потускнели, уменьшились и потеряли свою эффективность. Появились республики и первые зародышевые намеки на социализм.