Герберт Уэллс – Остров доктора Моро (страница 16)
Все внушения, называемые «законом» — это те причитывания, которые мне уже пришлось слышать — борются в мозгах чудовищ с глубоко вкоренившимися и буйными стремлениями их животной натуры. Они беспрестанно повторяют этот закон и постоянно нарушают его. Монгомери и Моро особенно бдительно следят за тем, чтобы чудовищам не удалось отведать крови. Они боятся неизбежных последствий при знакомстве животных с вкусом ее.
Монгомери рассказал мне, что гнет закона преимущественно у кровожадных уродов сильно ослабевает при наступлении ночи. Зверь в это время господствует в них; какой-то дух смущает их, и они отваживаются на такие поступки, которые днем никогда не пришли бы им в голову. Поэтому то я и был преследуем человеком-леопардом вечером в день своего прибытия. В первые дни моего пребывания, они осмеливались лишь тайно нарушать закон и то после заката солнца; днем же явно свято чтили различные запрещения.
Здесь считаю удобным сообщить некоторые подробности об острове и его жителях. Остров, низкий около моря, с неправильными очертаниями берегов, занимает поверхность в восемь или десять квадратных километров. Он был вулканического происхождения, и его с трех сторон окружали коралловые рифы. Несколько трещин, выделявших вулканические пары, в северной части, да горячий источник являлись единственными оставшимися следами тех сил, которым он был обязан своим происхождением. От времени до времени на острове давали себя чувствовать колебания почвы; иногда маленькие, извивающиеся, постоянно тянувшиеся к небу струйки дыма сменялись громадными столбами паров и газов.
Монгомери сообщил мне, что численность населения острова достигает в настоящее время до шестидесяти, если не более, странных созданий Моро, не считая мелких существ, которые прячутся в чаще и не имеют человеческого образа. Всего же он создал сто двадцать созданий, из ним многие уже погибли своею смертью, другие кончили свое существование трагически. Монгомери, на мой вопрос относительно рождения отпрысков от таких чудовищ, ответил, что подобные отпрыски действительно рождались, но обыкновенно не выживали, или же они не имели ничего общего со своими очеловеченными родителями. Если последние оставались в живых, Моро брал их, чтобы придать им человеческую форму. Самок было гораздо меньше, чем самцов, и они подвергались многочисленным тайным преследованиям, несмотря на предписываемое законом единобрачие.
Нет возможности вполне подробно описать этих людей-животных — моя наблюдательность не особенно развита у меня и, к сожалению, я не мастер рассказывать. При общем взгляде на них, прежде всего бросалась в глаза удивительная несоразмерность их ног в сравнении с длиною туловища; однако наши понятия о красоте так относительны, что мой глаз привык к их формам, и, в конце концов, я должен был признать их мнение, что мои длинные ноги неуклюжи. Другим важным отличием от настоящих людей были: голова уродов, наклоненная вперед, и искривление позвоночного столба. Только Человек-Обезьяна не обладал большой выпуклостью спины, придающей людям такую грациозность. Большинство этих двуногих зверей имело нескладные закругленный плечи, и их короткие предплечья упирались в бока.
Некоторые из них были слегка покрыты волосами — по крайней мере так обстояло дело во все время пребывания моего на острове. Чрезвычайное безобразие также представляли лица уродов — почти все прогнатические, с плохо сформированными челюстями, простиравшимися до ушей, с широкими и выдающимися носами, покрытые в беспорядке густою растительностью и часто со странно окрашенными глазами, расположенными различным образом. Никто из них не умел смеяться, хотя Человек-Обезьяна обладал большою насмешливостью. Кроме этих характерных черт, их головы имели мало общего; каждая сохранила следы своего происхождения: отпечаток человечества многое в нем изменил, но не мог окончательно уничтожить следов ни леопарда, ни быка, ни свиньи, ни других самых разнообразных животных, из которых существо было создано. Голоса уродов также чрезвычайно разнообразились. Руки — всегда плохо сложенные — поражали меня на каждом шагу, — либо отсутствием нормального числа пальцев, — либо присутствием на последних спиральных когтей, или же, наконец, пальцы обладали громадною осязательною чувствительностью.
Самыми страшными из всех двуногих были двое: Человек-Леопард и существо полугиэна-полусвинья. Наиболее громадных размеров достигали три Человека-Быка, которые сидели в шлюпке на веслах. Затем шли существо с серебристой шерстью — блюститель закона, — Млинг и нечто вроде сатира, составленного из обезьяны и козы. Было еще три Человека-Ворона и одна Женщина-Свинья, Женщина-Носорог и несколько других самок, происхождения которых я не знал в точности, несколько Людей-Волков, один Человек-Медведь-Вол и один Человек-Сен-Бернард. Я уже упоминал о Человеке-Обезьяне; у него была также старуха жена, очень отвратительная и нечистоплотная, составленная из самки медведя и лисицы; увидя ее в первый раз, я прямо пришел в ужас. Она была фанатичною приверженницей «Закона». Кроме перечисленных уродов, на острове жило несколько незначительных существ.
Сперва я испытывал непреодолимое отвращение ко всем этим существам, очень хорошо сознавая, что все-таки они звери, но, мало-помалу, немного привык к ним, и то благодаря влиянию взгляда на них Монгомери. Он уже так давно вращался среди них, что смотрел на них почти как на нормальных людей; воспоминания о времени своей молодости, проведенной в Лондоне, казались ему славным прошлым, которое уж больше не вернется. Только раз в год отправлялся он в Африку для покупки животных от агента Моро, который торговал ими в этом городе. Ему приходилось иметь дело не в самом этом приморском городке испанцев-метисов, где попадались прекрасные типы человека, а на борте корабля, и люди на нем являлись в его глазах столь же странными, каковыми казались мне люди-животные на острове — с несоразмерно длинными ногами, плоским лицом, с выпуклым лбом, недоверчивые, опасные и буйные. На деле же он недолюбливал людей, и его сердце было расположено ко мне исключительно потому, что он спас мне жизнь.
Я даже думаю, что Монгомери тайно благоволил к некоторым из этих зверей, имел особую симпатию к их манерам, сначала он тщательно скрывал это от меня.
Млинг, двуногий, с черным лицом, его слуга, первый из уродов, с которым я встретился, не жил вместе с другими на окраине острова, но помещался в особой конуре невдалеке от ограды.
Он не был так умен, как Человек-Обезьяна, но был самым послушным и один из всех уродов более всех походил на человека. Монгомери научил его стряпать и вообще исполнять все легкие услуги, требуемые от слуги. Это был прекрасный пример замечательного искусства Моро, помесь медведя и собаки с быком, одно из наиболее удачных и тщательно обделанных его созданий. Млинг относился к Монгомери с признательностью и удивительною нежностью; последний замечал это и ласкал его, давая ему полунасмешливые и полушутливые названия, причем бедное существо прыгало от чрезвычайного удовольствия, но иной раз Монгомери, напившись пьяным, бил его ногами и кулаками, бросал в него камни и обжигал горячей золой из своей трубки. Однако, как бы с ним ни обращались, плохо или хорошо, Млинг ничего так не любил, как быть вблизи Монгомери.
В конце концов, я привык к этим уродам, и тысячи их поступков, вначале казавшиеся мне противными человеческой природе, вскоре стали в моих глазах совершенно естественными и обычными. В жизни наши понятия и представления, как я думаю, всецело находятся под влиянием окружающей нас обстановки и людей. Монгомери и Моро были слишком сильные и незаурядные личности, чтобы, живя среди них, можно было вполне сохранить свои представления о человечестве. Если я встречал одного из Людей-Быков, тяжелою поступью пробирающегося сквозь кустарники леса, мне случалось спрашивать себя и решать, чем Человек-Бык отличается от какого-нибудь настоящего серого мужика, после ежедневного механического труда медленно возвращающегося домой. Или, встречаясь с женщиной — полулисой и полумедведицей — с заостренным и подвижным лицом, так замечательно походящим на человеческое лицо, по выражению на нем хитрости, мне казалось, что я уже встречал подобные лица в некоторых улицах большого города, пользующихся дурною славою.
Однако, время от времени зверь в них ясно и определенно заявлял свои права.
Урод, по наружности, дикарь с безобразными плечами, сидя на корточках у входа в хижину, вдруг вытягивал вперед свои руки и зевал, со странною неожиданностью, обнаруживая острые передние зубы и клыки, сверкавшие и отточенные, как бритва.
Когда я прямо и решительно посмотрел в глаза одной из проворных самок, попавшейся мне навстречу на узкой тропинке, то с чувством отвращения заметил неправильный разрез ее зрачков; опустив взоры вниз, увидел изогнутые когти, которыми она придерживала на бедрах свои лохмотья одежды. Впрочем, любопытная вещь, которой я не мог понять, что эти создания женского пола, в первое время моего пребывания на острове, инстинктивно сознавали свою непривлекательную наружность, вследствие чего обнаруживали более, нежели человеческое стремление к соблюдению приличий и наружному своему украшению.