Герберт Уэллс – Остров доктора Моро (страница 15)

Сначала они ужасно боялись его, — это меня несколько оскорбляло, так как я гордился своим произведением, — однако, манеры его были так милы, и он казался таким уничтоженным, что немного времени спустя канаки приняли его и взялись за воспитание. Учился он быстро, подражая и усваивая себе все; построив себе хижину, сделанную даже лучше, как казалось мне, других хижин. Среди канаков нашелся один, который выучил мое создание читать или, но крайней мере, складывать буквы и дал ему несколько основных понятий о нравственности. По всему было видно, что привычки зверя совершенно отсутствовали в нем, а это представлялось наиболее желательным.

После этого я отдыхал несколько дней и собирался написать отчет обо всем деле, чтобы расшевелить европейских физиологов.

Но однажды я нашел свое творение сидящим на дереве, оно без умолку кричало и делало гримасы двоим дразнящим его канакам. Я погрозил ему, упрекнул в бесчеловечности подобного поступка, пробудил в нем чувство, стыда, а возвратясь домой, решил, прежде чем познакомить публику с моими работами, сделать еще более удачный опыт. И мне удалось, но, как бы ни было, зверство упорно возвращалось к моим созданиям, день ото дня одерживало верх над человеком. Я всеми силами стремлюсь в моих работать к совершенству и достигну цели. Эта пума…

Однако, возвратимся к рассказу. Ни одного из канаков нет теперь в живых. Один вывалился за борт шлюпки, другой умер от раны наконечником колья, отравленным им, каким-то образом, соком растения. Трое бежало на яхте и, по всей вероятности, утонуло. Последний был…. убит. Я заменил их другими существами. Монгомери вел себя так же, как вы, и собирался сделать то же, что и вы. Затем…

— Что стало с последним канаком, — живо спросил я, — с тем, который был убит?

— Дело в том, что я создал несколько человеческих существ, и, вот одно из них…

Наступила пауза.

— Ну, что же дальше? — проговорил я.

— Он был убит!

— Мне не понятно. Вы хотите сказать, что…

— Одно из моих создания убило канака… Да!

Оно уничтожило многое, что попало ему в руки. Мы преследовали его в течение двух дней. Оно было случайно выпущено без всякого желания с моей стороны предоставить ему свободу. Это было просто испытание. Работа над существом не была закончена. Оно, лишенное конечностей, извивалось на солнце, как змея. Урод обладал непомерною силою и обезумел от боли; он двигался с большою быстротою, подобно плавающей морской свинке.

В течение несколько дней пряталось чудовище в лесу, уничтожая все живое, попадавшееся ему в пути; когда же мы погнались за ним, оно уползло в северную часть, и мы разделились, чтобы окружить его. Монгомери не захотел отделиться от меня. У канака был карабин; когда же мы нашли его труп, дуло его оружия было изогнуто в виде французской буквы S и почти насквозь прогрызено зубами… Монгомери выстрелом из ружья убил чудовище… С того времени у меня явился особый взгляд относительно идеалов человечества!

Он замолчал. Я продолжал сидеть неподвижно, изучая его лицо.

— Таким образом, — продолжал доктор, — целых двадцать лет, считая в этом числе девять лет в Англии, — я работаю, и все еще есть нечто в моих работах, что раздражает меня, разрушает мои планы и вызывает на новые труды. Иногда у меня выходит лучше, в другой раз хуже, но все еще я далек от своего дела. Человеческая форма, а она дается мне в настоящее время почти легко, имею ли я дело с слабым грациозным животным, или с сильным и неуклюжим, но часто меня приводят в смущение руки и когти — болезненные придатки, которые я не осмеливаюсь обделывать слишком решительно. Однако, главные мои затруднения — в преобразованиях, которым необходимо подвергнуть мозг животных. Часто он остается совершенно первобытным с необъяснимыми пробелами в понятиях. Менее всего меня удовлетворяет, и чего я не могу достигнуть и точно решить, — это, где находится источник эмоции. Вкусы, инстинкты, стремления, вредные человечеству — странный и скрытный резервуар, которые неожиданно воспламеняется и всецело преисполняет существа гневом, ненавистью и страхом. Эти изготовленные мною существа показались вам странными и опасными при первом же наблюдении за ними, а мне с первого начала казались, вне всякого сомнения, человеческими существами. Затем, при дальнейшем наблюдения за ними, мое убеждение рассеивалось. Сначала одна зверская черта, за ней другая появлялись на свет Божий и повергали меня в уныние. Но я еще достигну цели. Каждый раз, как я погружаю живое создание в эту жгучую бездну страданий, я говорю себе: на этот раз все животное будет выжжено, и моими руками создается вполне разумное существо. К тому же, что значат десять лет? Понадобились сотни, тысячи лет, чтобы создать человека!

Он погрузился в глубокое размышление.

— Все-таки я приближаюсь к цели, я узнаю секрет; этот пума, которого я… — Он снова замолчал.

— А они снова возвращаются к своему прежнему состоянию, — произнес он. — Лишь только я оставлю их в покое, как в них обнаруживается зверь и предъявляет свои права…

Наступило новое продолжительное молчание.

— В таких случаях, — сказал я, — вы отсылаете своих чудовищ в овраг?

— Они сами идут туда, я отпускаю их при первом появлении в них зверя, и вскоре они поселятся там, внизу. Все они боятся этого дома и меня. В лощине одна пародия на человечество. Монгомери знает кое-что об этом, так как он вмешивается в их дела. Одного или двух он приучил служить нам. Он стыдится, но, мне кажется, у него особого рода страсть к некоторым из тех существ. Это его дело, и меня не касается. На меня мои жертвы производят неприятное впечатление и внушают мне отвращение. Я думаю, что они придерживаются правил, завещанных им канаком-миссионером, и ведут слабое подобие разумной жизни — бедные звери! У них есть нечто, что называется Законом, они напевают песни, в которых воссылают славу какому-то «ему». Они сами строят себе берлоги, собирают плоды, нарывают трав и даже вступают в браки. При всем этом, однако, внутри их самих не видно ничего, кроме душ зверей, загубленных зверей с их яростью и другими жизненными инстинктами, требующими удовлетворения… Тем не менее, среди всех живущих на свете это удивительно странные существа. В них есть некоторое стремление к высшему — частью из хвастовства, частью из излишнего возбуждения, частью из присущего им любопытства. Конечно, это только обезьяничанье, одна насмешка… Я питаю надежду на своего пуму. Я тщательно трудился над его головой и мозгом.

— А теперь, — продолжал он, поднявшись после продолжительного молчания, в течение которого каждый из нас предавался своим мыслям, — что скажете вы обо всем этом? Боитесь ли вы еще меня?

Я посмотрел на него и увидел бледного человека, с седыми волосами и спокойными глазами. Своим удивительно ясным взором и красотою, гармонировавшей с замечательным спокойствием его мощной фигуры, он совершенно походил на почтенного старца. Мною овладела дрожь. В ответ на вторично предложенный вопрос я протянул ему револьвер.

— Оставьте его у себя! — произнес он, скрывая зевоту.

Он встал, с минуту глядел на меня и усмехнулся.

— Теперь у вас, по крайней мере, на два дня хватит работы!

Он в задумчивости вышел через внутреннюю дверь. Я быстро повернул ключ в наружной двери.

Я снова уселся, погруженный некоторое время в состояние столбняка и какой-то тупости.

Сильно усталый умственно, физически и нравственно, я не мог привести в порядок своих мыслей. Окно смотрело на меня большим черным глазом. Наконец, с усилием, потушил я лампу, растянулся в гамаке и вскоре заснул глубоким сном.

IX

Чудовища

Я проснулся очень рано, ясно сохранив в памяти объяснения Моро, и, спустившись с гамака, поспешил убедиться, замкнута ли дверь. Потом попробовал я крепость оконной рамы и нашел ее прочно укрепленной. Зная, что населявшие остров создания, несмотря на свой человеческий вид, представляли на самом деле ничто иное, как изуродованных животных, странную пародию на человечество, я испытывал смутное беспокойство от сознания, на что они способны, а это ощущение было для меня хуже определенного страха. В дверь постучались, послышался заикающийся голос Млинга. Я положил один из револьверов в карман, а другой держа в руке, пошел отворять дверь.

— Здравствуйте, господин! — сказал он, неся мне обычный завтрак из вареных овощей и плохо изжаренного кролика.

За ним шел Монгомери. Его быстрый взгляд заметил положение моей руки, и он усмехнулся.

Пума сегодня отдыхала для ускорения заживления своих ран, но Моро, который любил проводить время в уединении, не присоединился к нам. Я вступил в разговор с Монгомери, чтобы получить подробности относительно жизни двуногих острова. Мне в особенности интересно было узнать, каким образом Моро и Монгомери достигли того, что чудовища не нападают на них и не пожирают друг друга.

Он объяснил мне, что относительная безопасность их, т. е. его и Моро, зависит от определенного строения мозгов этих уродов. Вопреки увеличивающейся их смышленности и стремлению вернуться к своим животным инстинктам, они имеют некоторые прочно закрепленные понятия, привитые доктором Моро их уму, и которые всецело поглощают их воображение. Им, так сказать, внушено, что иные поступки невозможны, другие ни в коем случае не должны совершаться, и такого рода запрещения настолько упрочились в их умах, что всякая возможность неповиновения и раздоров исчезла. Однако, бывали случаи, когда старые инстинкты приходили в столкновение с внушенными Моро, брали верх над последними.