Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 74)
– Или разрушает, – сказала мама. – И с неба это делать лучше.
Немецкие самолеты появились уже на третий день после объявления войны, то есть – в среду… Хотя Аня и плохо помнит этот день, она как раз погружалась
– Казни египетские.
Самолеты ушли на Смоленск.
Но еще через три дня они вернулись и закружили прямо над Касплей, потом взяли чуть в сторону, там, в трех километрах от села была МТС – машинно-тракторная станция с комбайнами, косилками, тракторами и укорененными в земле цистернами с соляркой и мазутом. Бомбы полетели на МТС, и вскоре над Касплей встал черный дракон густого дыма. Маме рассказывал об этом зашедший проведать Аню Станислав Маркелыч, ротный фельдшер с вислыми моржовыми седыми усами, сражавшийся с немцем в прошлую войну, то есть – лечивший наших солдат.
Покашливая, он рассуждал о том, что раз немец бомбит сельскохозяйственные орудия, то планы у него варварские.
Через несколько дней выступал по радио Сталин, и мама сидела за столом и слушала, хорошо все было слышно и Ане, лежавшей на кровати в комнате.
«При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего, – глухим прокуренным и каким-то затравленным голосом говорил Сталин. – Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».
Здесь мама не выдержала:
– Как это?!
Потом, после того как Сталин закончил свое выступление призывом: «Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!», мама Пелагия молвила горестно:
– Ни защитить нас не смог, ни эвакуировать, так и хлеб велит жечь. А что же мы?
– Мам, давай уйдем… – снова предлагала Аня.
– Да тебя мотает от стенки к стенке, – отвечала матушка Пелагия.
Через Касплю всё тянулись войска Красной Армии. С большака долетал рокот техники, ржание лошадей, крики. Иногда в небе гудели самолеты – немецкие, советских нигде не было и в помине, и начиналась бомбежка. Они бомбили большак и войска, бомбили уже и Касплю. Жители прятались в вырытых окопчиках. Аня с мамой выходили на это время из дома и скрывались в погребе, что был устроен в саду, в земляном бугре. Но более всего матушка Пелагия уповала на молитву.
Наконец отступающие взорвали мост через реку.
И наступило затишье.
На следующий день мама пришла бледная, растерянная. Она долго молилась…
Аня, вставшая, чтобы немного пройтись, как ей велел Станислав Маркелыч, чтобы легкие вентилировались, смотрела на нее и ждала. Пелагия повернула к ней худое лицо.
– Ты слышишь?
Аня прислушалась. Действительно, что-то в селе происходило, доносился какой-то ор.
– Они все грабят, – сказала мама.
– Кто? – не поняла Аня, решив, что уже пришли немцы.
– Наши.
– Солдаты?
– Да нет же, селяне.
Райисполком, райвоенкомат, райком комсомола не работали, администрация покинула село, милиция тоже исчезла. Войска прошли, и касплянцы начали ломать двери и бить окна в районном универмаге, магазинах, столовой, аптеке.
– Они тащат всё, – говорила мама, – рвут, ломают, хватают посуду, лопаты, косы, ботинки, пальто, крупу, сахар, муку… Дерутся. Там все усыпано стеклами и крупами, бумажками… Вот он, Содом и Гоморра ихняя, красная… И немецкая напасть – то возмездие за все, дочка.
И она читала вслух «Откровение Иоанна Богослова»: «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.
И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?..»
Звучало это теперь по-особенному. И Аня невольно все вспоминала летную книжку Арсения, – наверняка он ведет ее и сейчас… Где он? В небе или на земле? Сам как ангел… то ли жизни… то ли смерти…
«И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.
И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели».
В глазах Ани стояли слезы. Ей мерещилось лицо батюшки Романа. От него давно не было вестей, и они не знали, жив ли, мертв ли батюшка. И что теперь с ним будет там, на дороге?
«И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса.
И я видел семь Ангелов, которые стояли пред Богом; и дано им семь труб.
И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу…»
Да, безмолвие и сделалось в тот день, когда в село вошли немцы.
38
– Они уже здесь, матушка Пелагия.
Это был хрипловатый прокуренный голос Станислава Маркелыча. Аня сразу сообразила, о ком речь. Ротный фельдшер, служивший в Варшаве, упорно так называл маму, хотя она уже и пеняла ему за это, мол, какая же теперь она матушка?.. Но старика было не сбить, как взял этот оборот, так и продолжал им пользоваться.
Станислав Маркелыч откашлялся.
– Пришли. Со стороны Рытино. Скоро будут и на нашем берегу. Я их так и увидел. Нет, сперва услышал. Тарахтят мотоциклы, что ли. И точно, гляжу: едут, мелькают каски. Ну-с, каков за это время стал фриц? Остановились на берегу. На меня смотрят. А у меня как раз клюнуло. Хороший судачок. Я его, матушка, вам оставлю.
И точно, в доме уже пахло рыбой, и тиной, и табаком. Станислав Маркелыч был заядлый рыбак.
– Посмотрели, покалякали меж собой про фиш да фишера, то бишь рыбу и меня собственной персоной, и дальше поехали. Не боятся совершенно. Видно, уже осведомлены, что все драпанули.
И точно, в селе не было ни звука выстрела. Каспля сдавалась безмолвно.
– И какие же они, Станислав Маркелыч? – не выдержав, спросила слабым голосом Аня.
– Да всё такие же: вечные крестоносцы. Только боевых коней сменили на тарахтелки. Немец – солдат, так ему на роду написано.
– А нам? – тихо и как бы против воли спросила мама.
Станислав Маркелыч взглянул на нее, приподняв светлые густые брови, чуть кося левым глазом и как бы засматривая за собеседника.
– Нам, матушка?.. – решительно переспросил он, собираясь тут же ответить. – А нам… нам… – Он погладил усы и повторил совсем тихо: – Нам… – И умолк вовсе.
В полдень где-то неподалеку раздались голоса. Ветер нанес немецкую речь, довольно странную, по-московски акающую и по-белорусски цэкающую. С этой речью Аня была, конечно, знакома. В школе только этот язык и можно было изучать, хотя она бы предпочла французский, а еще лучше итальянский, чтобы читать Петрарку. Мама встала у окна, осторожно отвела занавеску. Но никого так и не увидела. Но ясно было, что немцы уже перешли на этот, правый берег реки.
Каспля была занята.
Немцы быстро наладили наплавной мост через реку, и по нему устремились грузовики, подводы, пехота. Танки шли вброд. Они следовали дальше, к Смоленску. Туда же летели и самолеты. Касплю больше не бомбили.
В Каспле немцев оставалось не так и много. Они разместились в зданиях райисполкома и милиции.
Однажды в калитку вошел офицер в ладно сидящем приталенном кителе с орлом и крестом, погонами, белобрысый невысокий, в сверкающих сапогах, перетянутый ремнем, с тяжелой круглой челюстью и горбатым носом, на котором поблескивала дужка очков в круглой оправе, тут же напомнивших Ане кого-то… Илью! Только этот офицер был старше.
Фуражку он нес в руке, похлопывая ею по бедру… Мама перекрестилась и сама пошла навстречу, не дожидаясь, пока он войдет в дом, наказав Ане не высовываться. Аня следила за ними в окно.
Они говорили негромко, но Аня разбирала о чем. Немец указывал в сторону церкви и говорил, что они хотели бы осмотреть храм, но тот закрыт, а кто-то сообщил, что это дом священника. Офицер говорил по-русски. Мама отвечала, что да, он не ошибся, здесь жил священник, но его арестовали и отправили в лагерь. Так что ключей от церкви у них давно нет. Офицер уточнил, за что его арестовали? Мама замялась, начала отвечать сбивчиво, и незнакомец нетерпеливо сам объяснил одной фразой: «За служение?» И маме только и оставалось согласиться. По сути, так и было. Офицер поинтересовался, у кого искать ключи? Но мама этого не знала. Церковь уже закрыли три года назад, и там был клуб, радиоузел, показывали кино…
– Смотреть там уже и нечего, – сказала Пелагия этому человеку. – Вы же видите, главы сбиты, колокольня наполовину разрушена, и внутри иконостас ободрали…
– Когда храм построили? – спрашивал он.
Пелагия отвечала, что в тысяча девятьсот четырнадцатом году стараниями настоятеля Младова. Правда, самого его уже не было в живых, он умер раньше. Но в мечту свою, как говорится, вдохнул жизнь. Деньги на постройку давали касплянцы, а также царь Николай. Протоиерей Младов был и настоятелем и попечителем местного училища, в котором преподавал Закон Божий…
– Всё разграбили? – снова спросил офицер.
– Побили и поломали резных святых, статуи, иконы… Истребили приходскую библиотеку с архивом, а это было… сотня книг, церковные журналы, газеты, церковно-приходская летопись, клировые ведомости, исповедные записи, синодики с середины прошлого века, брачные обыски с начала прошлого века, приходо-расходные книги с начала прошлого века…