Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 76)
…Пересказывая это, мама Пелагия раскраснелась, серые ее глаза волновались и блестели. Потом она как-то поскучнела.
– Что же было дальше? – спросила Аня.
– Выборы старосты.
Она назвала фамилию одного пожилого касплянца, которого, в конце концов, и выбрали. И староста этот тоже обратился с речью к собравшимся. Он сказал… сказал, что землю теперь распределят между жителями села, но – коренными… То есть те, кто приехал в Касплю, а не родился в ней, будут обрабатывать свои огороды, и всё. А коренные получат большие наделы.
– Мы огородники? – уточнила Аня.
Пелагия с досадой кивнула.
– Вот уж глупое разделение, – в сердцах сказала она.
– Так что, колхозы действительно закончились? – спросила Аня.
– Да. Свершилось.
39
Павел, или Пален Хупель, после выступления все-таки вернулся в больницу. Сильная контузия давала себя знать. У него еще кружилась голова, появлялась тошнота и глухота. Кроме того, очки во время взрыва пропали, и он теперь подслеповато щурил свои большие выпуклые голубые глаза. Раны на руках и ногах, зашитые Корнелиусом Ланге, быстро заживали. Пален любил сидеть в беседке в больничном саду с тетрадкой, в которую что-то записывал.
Однажды он окликнул Пелагию и попросил ее вновь рассказать о настоятеле Младове и вообще об истории Казанской. И записывал за нею. Он сказал, что интересуется русскими древностями, и этот интерес ему привил дед Генрих, который служил в Рижской консистории и был инспектором городской библиотеки, делал доклады в Дерптском ученом эстляндском обществе и публиковал статьи о связях ливов с Русью. Ведь ливы контролировали в свое время самый западный участок пути из варяг в греки. А при Петре Рижская губерния включала Лифляндию и территорию Смоленщины. И позже Рижская губерния стала Лифляндской, а Смоленская провинция – Смоленской губернией… Пелагия невольно проговорилась, что ему бы побеседовать с Адмиралом… то есть Евграфом Изуметновым, был тут такой учитель мечтатель… Пален оживился, стал расспрашивать, но Пелагия отвечала, что лучше уж ему все это расскажет Анна. И тогда Пален сам напросился в гости. Застигнутой врасплох Пелагии ничего не оставалось, как только пригласить его.
Через два дня он и пришел вечером в мешковато сидевшем кителе и огромных галифе и пилотке, выданных вместо той щегольской формы, что измочалилась во время подрыва.
Он шел, опираясь на трость – выструганную ореховую палку.
– Какой странный тип… – пробормотала Анна, глядя в окно.
Поднявшись на крыльцо, он постучал и потом вошел в сени, снова постучал и уже шагнул в кухню. Увидев икону Спиридона Тримифунтского, он поставил свою трость к стене, снял пилотку и наклонил голову.
Пелагия встречала его в строгом, но не повседневном темно-коричневом платье. Анна не захотела переодеваться и была в простенькой кофточке и серой юбке.
– Здравствуйте, – сказал он, близоруко щурясь; уловив удивление матери и дочки, объяснился: – Мой дед Генрих так и не перешел из протестантов в православие. А вот его сын, то есть мой папаша, это свершил. Он учился в Петербурге в Интендантской академии и служил в императорской армии… Правда, его сын, то бишь я, к сожалению, не… сподобился, как говорится.
Пелагия пригласила его в большую комнату, где круглый старый стол, привезенный из Смоленска, был накрыт нарядной белой скатертью в красных цветах. Увидев скатерть и хорошенько не рассмотрев цветов, Пален заметно побледнел. Спохватившись, он шагнул к столу и положил на него свой сверток. В нем оказался пакетик с кофе, с солью, гороховая колбаса, галеты и сахар. Пелагия особенно соли обрадовалась.
– Ну спасибо, соли-то у нас и нету совсем.
Угощение было простым: картошка с пережаренным луком да чай с липой. Вместо сахара –
Разговор вскоре коснулся Адмирала. И Анна рассказала о нем. Палена удивили сведения о древнем городе. Он повторял, как бы пробуя на вкус:
– Вержавск?.. Вержавск…
И он сказал, что это название напоминает Китеж. Уяснив, что Вержавск находится за Демидовом, он обрадовался, ведь Демидов уже взят. Правда, тут же признал, что соваться в те леса не резон. Пока.
– Вы думаете, что-то изменится? – спросила Анна, взглядывая на него сквозь ароматный парок над чашкой.
– Конечно, – откликнулся он. – А зачем же мы пришли? Чтобы все изменить. Вы не слушали разве мою речь?
Анна ответила, что была в больнице, но ее пересказывала мама.
– А это была ваша речь? – уточнила Пелагия.
Пален отвечал, что, конечно же, неужели можно заподозрить майора Хохберга в умении сочинить что-либо, кроме военного донесения? Пален весело рассмеялся, играя большими голубыми глазами.
– К сказанному могу добавить, – продолжал он охотно, – что Гитлер явился к вам и нам с той же миссией, что и Наполеон, – с миссией освобождения. Нас он уже освободил. Настал черед и России.
– У Наполеона не получилось, – возразила Анна, все не решаясь притронуться к сахару.
– Увы, русский крестьянин еще был слишком дремуч, прошу прощения за откровенность. А теперь, пройдя науку отмены крепостничества, революции, репрессий, коллективизации и раскулачивания, он стал другим.
– Но, послушайте… Наверное, одно противоречит другому, – осторожно заметила мама.
– Что именно? – спросил он, возводя на нее выпуклые, чуть отуманенные глаза и приподнимая светлые брови.
– Коллективизацию и раскулачивание не назовешь хорошей школой…
– Это закон! – с радостью ответил Пален. – Всегда за действием следует противодействие. За революцией – реакция. На самом деле, ваша коллективизация и есть реакция. Это чистая контрреволюция. И главный контрреволюционер, – тут Пален звучно прищелкнул пальцами, – Иосиф Виссарионович Сталин! Лозунги прежние, а суть уже иная. Необходимо сохранить власть новых чиновников. Вот коммунисты ее и сохраняют любыми средствами. Но мы и пришли, чтобы вырвать из рук коммунистов вашу свободу, которую вы начали завоевывать в феврале семнадцатого. Эта революция сейчас, по сути, и продолжается. Мы пришли, чтобы красная Русь стала русской, а не жидовской.
– Вы так не любите евреев? – тихо спросила мама.
– А вы? – весело подхватил Пален, играя глазами. – За что их любить христианам, хоть католикам, хоть православным? За крики «Распни!», да? Или за все их делишки торговые? За всемирные хитрости?
– За Христа, – вдруг сказала Анна, трогая чашку и отнимая руку.
Пален и мама воззрились на нее.
– Ведь Он через евреев и явился, – добавила Анна и взяла чашку, поднесла ее к губам. – Кто приготовил Его приход?.. Евреи.
– Что ж, и прекрасно, – откликнулся Пален. – Мавр службу сослужил и может удалиться.
– Куда? – спросила Анна и все-таки взяла сахар, надкусила.
Пален сделал широкий жест.
– Куда-нибудь в степи. В сибирские, например… Или вот, Сталин ведь устроил для них область на Дальнем Востоке?
– Я слышала, – сказала Анна, – что многих из вашей Риги и других городов Прибалтики туда и отправили?
Пален неожиданно остро – как будто надел невидимые очки – взглянул на Анну. Кожа на его скулах поалела.
– Это не совсем так, – сказал он. – Немцы переселялись в Познань и другие, польские преимущественно, города. Впрочем, эстонцев, латышей, литовцев действительно депортировали – в Сибирь.
Повисла пауза. Пален помешивал ложечкой в чашке, хотя чай он не сластил. Это дребезжание неприятно на всех действовало. Пелагия выразительно поглядывала на дочь, призывая ее ничего такого больше не говорить.
Но Анна продолжала:
– От этих переселений ничего хорошего. Вот и нас староста ущемил, решив не давать землю, как не коренным.
– Откуда вы приехали? – спросил Пален.
– Из Смоленска. И уже давно. Но все равно числимся не местными, – сказала Анна с иронией.
Пален кивнул.
– Да земельный вопрос… земельный вопрос… – Он подыскивал нужное сравнение и щелкнул пальцами: – Яблоко раздора! И ведь сама Земля – круглая.
Поговорив еще и осушив три или четыре чашки липового чая, Пален засобирался. Тут он обратил внимание на библиотеку, подошел к книжным полкам, уставленным различными книгами и заваленным журналами и старыми газетами. Он взял наудачу журнал, это был «Всемирный следопыт» с повестью Беляева «Остров погибших кораблей».
– Это интересно? – спросил он, поднимая глаза на Анну.
– Вы еще не слышали про Беляева? – удивилась девушка.
Пален с усмешкой покачал головой.
– Разве он известен?
– Герберт Уэллс высоко ценит его. Они встречались.
– Гм… В самом деле? – Он полистал журнал. – Вы позволите?
Анна кивнула и сказала, что роман не в одном номере, а в нескольких. Она нашла эти журналы. Сунув их под мышку, Пален надел пилотку, взял ореховую палку и, простившись, вышел.
Пелагия глубоко вздохнула и перекрестилась.
– Дались тебе эти евреи, – сказала она.