Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 73)

В день прихода немцев село будто вымерло. Стало странно тихо. Даже собаки перестали брехать и птицы петь, хотя день стоял солнечный, июльский, синенебый, высокий. И ведь даже ласточки не реяли, как обычно бывало, над куполами краснокирпичной Казанской.

Аня только что поправилась, но не спешила на работу, уже второй день, как в больнице никого не было вообще. Все больные выздоровели внезапно.

Нет, конечно, нет. Нет. Но знали, что немцы уже захватили Демидов и движутся сюда, в Касплю. Тринадцатого июля они вошли в Демидов. И больничные палаты быстро пустели. Как и дома в селе. Люди уже давно покидали свои гнезда, будто обезумевшие птицы, – не ко времени, в разгар лета. Уезжали на подводах, нагруженных скарбом, уходили пешком, неся за плечами совсем малых детей и таща за собой санки с поклажей или маленькие тележки для перевозки бидонов с водой, гоня впереди свои маленькие стада коз, овец, коров. Птицу не погонишь, и ее били, наскоро коптили, солили, укладывали в мешки и ящики. Но продвигались эти беженцы медленно, то и дело сходя на обочину, чтобы пропустить транспорт отступающей Красной Армии.

– Как же так!.. Они уходят, уходят, – говорила враз осунувшаяся за эти дни и постаревшая мама, и серые ее глаза на загорелом худом лице, волновались, как воды озера Каспли в ненастный день. – День и ночь идут и идут… Я видела, как шофер сигналил телеге… А в телегу впрягся Дёмка. Лошади-то нету давным-давно. Колхознику уже и нельзя. Да он бы ее и пропил… Как еще телегу не пропил. Хотя это и не его, а дочки. И барахло дочкино. Своего у него уж ничего и нету. И как шоферику молодому то надоело, он и протаранил телегу, враз колесо подломилось, и вся телега завалилась на обочину и опрокинулась. Дёмка давай кричать, махать кулаками. А что толку-то. Это тебе не партийное собрание твоей ячейки.

– И что он? – спросила слабым, изменившимся за время болезни голосом Аня.

– Собирали шмотки с дочкой и отпрысками да и поворачивали назад, куда на себе столько тащить.

– Остались?

– Ну да…

– Нам бы тоже уходить надо, мама…

– Ты еще слабая. Пот, вон, прошибает, коли чуть пройдешь и что-то сделаешь. Да и куда идти? Думаешь, в Смоленске нас ждут? И оттуда люди тоже бегут. Крепость уж не защита… Нет, мы останемся и, с Божьей помощью, переждем напасть. – Она привычно осенила себя крестным знамением. – Родитель твой, чай, не коммунист, не командир. Сам пострадавший. Немцы хоть и католики, но все же христиане. Дядя Нестор, – рассказывала она дальше, – в ту войну был у них в плену. В лагере… В Восточной Пруссии. В Алленштейне. Это недалеко от Кёнигсберга. Там подружился с музыкантом Игнацем… Конечно, звал его Игнатом.

– На чем он играл?

– На скрипке. Но умел и на органе. И, между прочим, на органе он поиграл в Смоленске.

– Как?

– Как? Как… Да вот так и поиграл. Дядя Нестор пригласил его, и тот приехал, несмотря на известные трудности. В двадцать втором году. Колокола с костела сняли уже, но ксендз Жолнерович еще служил. И, узнав, что пришедший издалека в костел гость не только католик, помогавший плененному земляку, но и музыкант, он позволил ему играть.

– Ты его видела?

Мама покачала головой.

– Нет, мы уже приехали в это село…

Помолчали.

– А теперь, – вдруг проговорила Аня, – этот Игнац уже осматривает Духовскую и Успенскую на Гобзе, в Демидове…

Мама нахмурилась, повела глазами на дочь, но внезапно посветлела лицом и сказала:

– А вот это было бы и хорошо. Только уже не возьмут его в строй.

– Отца Арсения взяли. В ту войну.

– Сенькиного? – переспросила мама. – Сколько ему было?

– Не помню точно, но… наверное, пятьдесят.

– Гм… Игнацу-то много больше. Я думаю, нам бояться нечего, – проговорила мама.

– Но… они же поработители.

Мама взглянула на нее, изогнув, по своему обычаю, одну тонкую бровь. Синяя жилка на ее виске вздрогнула.

– Неизвестно.

Аня во все глаза глядела на маму.

– Неизвестно еще, – повторила та тише и покосилась на окно.

– Мама…

– Да, – сказала мама и прихлопнула ладонью по столу. – Разве они поработили нашего батюшку? Они вынудили его стать расстригой? Они угнали его на строительство какой-то дороги? Как будто в египетский плен. Они навязали всем этот собачий коммунизм?.. Будьте, как собаки, крутитесь, барахтайтесь в своре, дворняжки. А как заметили существо благородных кровей – ату его, ату, рвите на части. Благородных кровей или помыслов. Таковы новые заповеди. И еще: отрекись от родителей, будь голытьбой безродной.

Аня вздохнула.

– Что вздыхаешь? Или ненароком летчика своего припомнила? – тут же резко спросила мама.

– Да уж… эти речи не по нем.

– Да и не по другому твоему дружку.

– Нет… как раз…

– Что?

– Илья сильно переменился.

– Да ну?

Аня кивнула. Ореховые ее глаза за время болезни стали темнее, больше и печальнее.

– Что же это такое с ним случилось? – с любопытством спросила мама.

Аня пожала плечами.

– Наверное, его смоленские друзья так считают.

– Как?

Аня помолчала и ответила:

– Как ты.

Мама снова посветлела лицом и возвела глаза на икону. День назад она повесила икону Спиридона Тримифунтского вместо картины с боярыней Морозовой. Святого этого в доме Исачкиных почитали особо из-за одного случая.

Как-то отец Роман простудился и потерял голос, просто сипел и всё. Лечили его медом, водкой. Даже к бабе Марте Берёсте обратились, ну не как к знахарке, а как к знатоку трав. И та дала разных трав, наказала, как делать настой и пить. Но мало помогло.

А помог монах, что добирался из Смоленска до пустыни Ордынки. Он посоветовал читать акафист Спиридону Тримифунтскому да ему же и молитву творить: «О преблаженне святителю Спиридоне! Умоли благосердие Человеколюбца Бога, да не осудит нас по беззакониям нашим…» – и так далее. А был как раз день Спиридона, двадцать пятое декабря, Спиридонов поворот. И батюшка Роман отправился в церковь и там читал акафист поздно вечером, сипел, шептал… А наутро голос и полностью к нему вернулся. Все подумали, что дело в солнцевороте, который и называют издавна на Руси Спиридоновым поворотом. Солнцеворот и случился в горле батюшки. Но монах тот, отец Варлаам, объяснил, что дело тут в другом. Был такой случай у Спиридона. Пришел он в одно греческое село – а родился он и жил на Кипре – и попал на службу в храме, да тамошний диакон вел службу медленно, любуясь собой, гласом своим, а Спиридон просил его не затягивать, но тот продолжал, и тут архипастырь воскликнул: «Умолкни, творец ослушания!» И напала на диакона немота. Потом друзья и родные этого диакона молили Спиридона о прощении, приходя к нему, и сам тот диакон припадал к стопам архипастыря. И Спиридон смилостивился. Голос вернулся. Правда, не такой красивый – дабы не возносился его обладатель впредь. Он даже заикался, тот диакон.

Монах отправился дальше, в свою Ордынку в далеком крае в самой глубине Оковского леса. А батюшка Роман качал головой, дивясь прозорливости монаха. Ведь и в нем, в Романе Марковиче, было тщеславие, и он любил свой голос. Об этом он толковал с матушкой Пелагией.

…Но ведь действительно голос отца хорош, бархатный баритон, думала Аня. И если таков же был голос того диакона с острова, люди, наверное, любили его слушать? Касплянцы с удовольствием внимали пению отца Романа. Ане тоже нравилось. Тут она недоумевала, но ничего не говорила ни отцу, ни матери.

А голос отца был прежним, не то что у того островитянина. Значит, он не заслужил столь суровой кары, как кипрский диакон?.. Но позже и вовсе петь перестал: снял рясу. То есть так и утратил, по сути, голос?

Свое заключение он и считал карой за оставление служения.

…И матушка Пелагия молилась за него перед Спиридоном Тримифунтским.

– Значит, вразумление многим дается, – сказала матушка. – И чудеса сотворяются.

Аня хотела, по слабости еще телесной, все выложить матери про спор на Гобзе и про разрыв двух закадычных друзей, но удержалась. Случай этот вызвал бы у матери еще больше симпатий к Илье, но – не к Сеньке. Сеньку она и так не любила. И в разладе внука и деда была на стороне Дюрги. Дюргу-то она уважала. И даже молилась за него и Устинью, когда они пропали. Арсений взял слово с Ани и Ильи, что о плавании деда и бабки они никому не расскажут. Но Аня в горячечном бреду проболталась. Как это произошло, ей самой трудно было понять. Пожалуй, все дело было в фамилии деда и бабки – Жарковские, в прозвище их деревенском: Жарки. Мучаясь от невыносимого жара, она и упрекала их, Жарков, уплывших к морю и прохладе, а ей оставивших жар. И в ее сознании этот жар восходил багровым шаром.

Мама потом допыталась, про какое это море и плавание дочь говорила.

Она была поражена.

И снова возносила молитвы за этих чужих стариков, обращаясь к святителю Спиридону, ведь он был великим помощником странствующим и бедствующим.

– Видишь, как собачье-то учение всех поразогнало: старики к морю, внук во тьму подземную…

– Но сейчас-то он в небе летает, – тут же возразила Аня.

Но матери это вообще не по душе было, то, что люди пошли на штурм неба, тогда как воздух сотворен для птиц да ангелов.

Ну это Аня не могла уже принять и вечно спорила с матерью. Когда-то у людей и обезболивающего не было, а они создали его, разве это плохо? Или прививку от бешенства получил Пастер взамен болезненного и абсолютно бессмысленного прижигания укуса раскаленным железом. Человек создан созидающим, он и созидает.