Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 64)

– Ну вам что-то понятнее стало? – спросил Вельзевул, взглядывая на них.

Выцветшие его глаза сейчас казались цветными, синими и зелеными, наверное, от отражений неба и листвы.

– А что он вначале говорил? – спросил Илья.

Ерофеич тут же воспроизвел грузинский голос:

– Братья и сестры!.. Бойцы! К вам обращаюсь я.

– Друзья мои, – добавил Вельзевул.

Они замолчали, увидев спешившую запыхавшуюся Юлию Страцеву.

– Скорее! – крикнула она. – Сталин говорит!.. Я мимо дома шла, там из окна слышно было! – Она кивнула на ближайший к церкви дом.

– Уже отговорил, – ответил Вельзевул, пуская дым.

Страцева возбужденно оглядывала их и перебирала ногами, стоя на месте, как разгоряченная лошадка.

– Провод где-то перебило, – объяснил Ерофеич. – Может, и нарошно кто перекусил.

– Ах!.. Но вы слышали? Что, что он сказал?!

– Да что, – отозвался Ерофеич, затягиваясь, – сестрой назвал.

– Кого?

– Тебя, к примеру.

– Меня-а? – удивилась Страцева.

Ерофеич кивнул.

– Ага… А нас… – Он окинул взглядом Илью и Вельзевула, расправил плечи и добавил: – А нас – братьями.

Юлия требовательно взглянула на Вельзевула.

– Что это такое он тут говорит?

– Все верно, Юлия Владимировна. Так и сказал.

– И… и все?

– Нет, почему же, – продолжал Вельзевул, глядя на другой берег Днепра. – У нас громадный выигрыш. Политический. А у Гитлера – проигрыш. Только мы не успели отмобилизоваться и придвинуться.

– Куда?

– К границам. Но еще успеем. Главное, нас… как это он сказал? Безмерно много.

– Неисчислимо, – добавил Илья.

Вельзевул кивнул.

– Именно.

– А скоко у них жителей? – спросил Ерофеич. – Ну всего? В целом?

– По-моему, миллионов под сто, – ответил Вельзевул.

– А нашего брата? – спросил Ерофеич и, взглянув на Юлию Владимировну, добавил: – И сестер?

– Да почти двести.

– Ну!.. – Ерофеич стащил картуз, обнажая потную лысину, и длинно сплюнул на сторону.

– Да, но не надо сбрасывать со счетов уже покоренные народы, – напомнил Вельзевул, заплевывая окурок. – Потом, итальянцев всяких, румынцев и прочих шведов.

– А что, много их-то? – тревожно спросил Ерофеич.

– Думаю, что достаточно наберется.

Ерофеич поскреб лысину и вздохнул.

– Этта, конешна… Но, главное, чтоб китаец за нас стоял.

– На китайца наседает Япония, – заметил Илья.

– Вот я знал, – сказал Ерофеич, – не простит нам капиталист ничего.

– Чего? – спросил Вельзевул.

– Да всего. Октябрьской революции, колхозов.

– Так капиталист капиталисту рознь, – возразил Вельзевул. – Черчилль воюет с Гитлером, американцы ему помогают.

Ерофеич махнул своей большой лапой.

– Ай! Это чтобы мы несчислимым числом фрица дружнее давили. Он же им тоже всыпал перцу на морях.

Как быстро человек привыкает ко всяким переменам. Город чадит головешками, по ночам его бомбят, к нему подбирается враг, а вот они, работники музея, стоят, покуривают, глядя на дымы, да рассуждают. И сейчас вернутся к своим занятиям.

А что было делать?

32

Но это и было непостижимо. Взрывы, гудение самолетов, лай зениток, пожары и смерть. И – какие-то разговоры, рассуждения, мысли о чем-то постороннем, прежнем…

Да хотя бы о Вержавске, о походе к нему. Неудачном.

Теперь уже Вержавск представлялся абсолютно сказочным городом. И Илья не мог взять в толк, как это вообще пытались туда проникнуть. А сперва и Евграф Васильевич. Целую экспедицию организовал, школьный донкихот.

Жизнь брала свое, приходили усталость и голод, валил с ног сон. Даже порой скука одолевала, как в былые дни сидения в музее.

Нет, нет, что-то во всем этом было невероятное, ускользающее, простое и жуткое.

Начальник гарнизона и комендант города Малышев пытался организовать оборону. В южных и западных предместьях горожане рыли окопы. По ночам оставшиеся жители уходили за город, в овраги и поля, чтобы переждать бомбардировку. А утром возвращались. Илья предпочитал ночевать в крепости, на доски стелил овчинный старый полушубок старика Поливанова, под голову клал маленькую подушку, укрывался походным спальником, не раздеваясь и не снимая обуви.

Из горевшего Дома советов обком передислоцировался в Лопатинский сад; вместо кабинетов там нарыли землянок. Малышеву помогал первый секретарь обкома Попов.

Магазины еще работали. По городу днем и ночью носились машины с пожарными командами. Малышев требовал, чтобы горожане не уходили по ночам из города и могли вовремя тушить пламя и в своем, и соседнем жилище. Военные показывали, как справляться с зажигательными бомбами. Бояться их нечего. Заметив, куда упала зажигалка, надо было тут же подхватить ее щипцами и отбросить на пустое место и тут же залить водой и засыпать песком или землей. Возле домов устанавливали бочки, корыта и прочие резервуары и наполняли их водой, а также насыпали горки песка и земли. В этих работах участвовал и Илья.

Скоро горожане попривыкли к ночным налетам, и многие перестали уходить из города. Но город все равно выгорал. Выгорали не только деревянные дома, но и каменные.

Собор стоял неколебимо на горе.

И однажды Илья все-таки решил подняться к нему. Вельзевул предполагал, что Одигитрию так и не забрали. Во дворе валялись осколки стекла. Окна в соборе были выбиты. Илья взошел по ступеням к массивным дверям. На них висел громадный замок. Он приложился ухом к двери и затаил дыхание. Как будто что-то мог услышать. Но все-таки услышал шевелящуюся тишину. Впечатление было необычным. Как будто нечто огромное там таилось, живое, ждущее и следящее за Ильей сквозь щели…

У кого же ключ от этого замка?

Он оглянулся на хлопки. Это летели голуби.

К середине июля немцы уже были где-то совсем рядом. По Смоленску била артиллерия. С воем пролетали снаряды и мины. А город был брошен.

Трудно поверить, но это так.

Обороняли его совсем малые силы. Илья встретился с отрядом милиционеров, гражданских с винтовками и охотничьими ружьями. Белобрысый милицейский старший лейтенант с конопатым лицом и синими глазами, заметив Илью, махнул ему, требуя подойти. Илья подчинился.

– Фамилия, имя, отчество?