Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 43)

Она не разогнулась и не ответила.

Сенька шел с журналами, поглядывая на обложку верхнего. Там был изображен свирепый динозавр, выбегающий из джунглей и преследующий человека, схватившегося в диком отчаянии за голову.

«Вот-вот…» – думал он.

Но каков дурак, поперся к девчонке, Поповне. Испросить дозволения на донос? Мол, благослови, Поповна, а может, и твой батюшка старое вспомнит и благословит?

Почему донос? А может, просто отречение?

Сам-то Роман Маркович тоже взял да и отрекся ради будущего дочкиного. Да и своего. Ведь церкви всюду обдирают, закрывают, попов кулачат. Скоро и здесь прикроют. Я бы тоже выбрал на его месте школу. Это же интереснее. Чем служить неизвестно кому и чему.

Но… чего ж мне отрекаться от Евграфа-то?

Этого Сенька понять не мог.

Вечером вернувшаяся с работы Фофочка умыла лицо и руки под рукомойником в сенях и устало прошла в дом. Пора было ужинать. Все приготовил Евграф, он занимался домашним хозяйством, чистил хлев, – Семен отдал им поросенка, кормил кур и гусей и телку, подаренных свояком Дюрги. Еще он пек хлеб, научился у бабки Устиньи да и полюбил это дело. Хлеб у Евграфа получался легкий, пышный, с поджаристой корочкой, пшеничный и ржаной. Пшеничный круглый каравай он называл почему-то петухом, а ржаную буханку – курочкой. Вот и была у них всегда на столе петушатина да курятина.

Но скоро с вынужденной безработицей Евграф хотел покончить. Ему написал из Демидова прежний редактор. Он предлагал переезд в Демидов и работу в тамошней газете и в сельхозтехникуме. Фофочка была рада, это сулило освобождение от многого. Варька тоже радовалась. Все-таки Демидов город, а не село, хотя и дальше от Смоленска. А Сенька не знал, хочется ли ему уезжать. Жемчужный завидовал ему снова, ведь Демидов много ближе к Вержавску, всего-то и надо подняться сорок километров вверх по речке Гобзе. А если на велосипеде, так и того ближе. Но все-таки Каспля казалась ему желаннее. Да, село, но большое, видное. На огромном озере. К Смоленску ближе. Здесь все привычное, друзья: Жемчужный, Анька с библиотекой ее отца. Да говорят, в Демидове книг больше в библиотеке. Там кирпичный завод, лесопильный, куча всяких мастерских и даже гармонная фабрика. Ну и действительно, лучше уж, как говорится, замести следы. Там можно будет заново создавать анкету, творить биографию. И Сенька тоже начал ждать переселения.

Правда, затеянное Машуком расследование, откладывало переезд, – иначе это будет похоже на бегство, говорил Евграф.

Все уселись вокруг круглого стола на качающихся гнутых ножках, – под них подкладывали щепки, бумажки, но те рано или поздно выскакивали, и стол почти вертелся, как у мракобесничающих спиритов, по замечанию любознательной Варьки.

– Это хто такие? – спросила Фофочка. – Самогонщики?

Варька и Евграф засмеялись, а Сеньке было невдомек, о ком это речь.

– Те, кто вертят стол, – объяснила Варька.

– Зачем? – удивилась Фофочка.

– Чтобы предугадать будущее аль побалакать с помершей родней, – сказала Варька. – Может, спробуем?

– Чиво?

– Повертим?

– Вызовем бабу с дедом? – тут же подхватил Сенька.

– Откель ты знаешь, что они мертвы?! – накинулась на него Фофочка. – Типун тебе на язык.

– Так вот и узнали бы…

И теперь, как стол качался, Сенька сразу начинал думать про это, они переглядывались с Варькой значительно, пряча улыбки. Но в этот вечер Сеньке было не до улыбок. Он старался ни на кого не глядеть, а смотрел на поджаренную до хруста картошку с луком, на черный ноздреватый хлеб – ржаную курочку.

Варька что-то стала рассказывать про подружку, но Фофочка ее перебила, спросив Евграфа о тёлке. У той, похоже, началось вздутие рубца. Говорят, это от того, что еда слишком грубая. Уже два дня теленок тяжко дышал и страдал вздутием.

– Поил молоком? – спрашивала Фофочка.

– А как же, – отвечал Евграф, цепляя вилкой картошку.

– А жамкал вздутье?

– Жамкал.

– Ну пущала она газы?

– Ой, мама, – молвила Варька, поджимая губы.

Фофочка перевела глаза на нее.

– Чиво тебе?

– Ничего. Можно и потом обсудить.

Фофочка с непониманием глядела на нее еще некоторое время и снова обратилась к Евграфу:

– Мне Маланька Терехова совет дала скармливать маслом.

– Ой, все этой телке, и молоко, и масло, самим не хватает, – сказала Варька.

– Маслом растительным, – откликнулась Фофочка.

– Сколько? – уточнил Евграф.

– Да стакан.

Помолчали, хрустя поджаристой корочкой картошки. Ели ее с кислой капустой и солеными огурцами, что увезли с хутора в ту ночь. Огурцы и капусту не конфисковали. Хотя у других забирали все, и сало, и яйца, и хлеб.

– Ее все одно надо продавать, – сказала Варька. – Куда мы ее потащим в город?

– Фу ты, матушки мои, – отозвалась Фофочка. – Нашла город.

– А что же? – насупленно спросила Варька.

– Да одно название. Такая же Каспля. У всех огороды да дворы, скотина, птица. Так ведь, Евграф?

Тот кивнул.

– Да и еще и неизвестно-то, сколь тута провозимся, – заметила Фофочка и перевела взгляд на сына.

Тот взглянул исподлобья, опустил глаза.

– Он тебе об этом не сказывал? – вдруг спросила она, не спуская глаз с Сеньки.

Тот молча ел.

– Сеня, к тебе говорю.

Он передернул плечами, мельком глянул на мать.

– Ну чего?

– Говорю, не определил чего Машук-то? – спросила Фофочка.

Сенька молчал.

– Ай не слышишь?

– Да чего тебе?

– Об чем толковал Машук? – спрашивала безжалостно Фофочка. – Почему не рассказываешь? Лизка Заманиха вас видала, как с речки шла. Грит, с речки шла, толковали, а потом и сами вместех пошли к райкому. Она уже из хаты видала.

– Шпионит? – буркнул Сенька.

– Глаза не зашнурованы, – ответила мать. – Так об чем у вас?

Евграф, медленно жуя, поднял синие глаза и близоруко уставился на Сеньку. Он за столом снимал очки, чтоб не туманились от пара, не забрызгивались жиром.

Сенька помрачнел еще сильнее.

– Чё дуешься, ровно индюк?! – одернула его мать. – Или уже под секретом?

И Сенька вдруг кивнул. Все замерли, глядя на него.

– То исть… как же это? – растерялась Фофочка.

– Под секретом и есть, – сказал Сенька. – Весь разговор.