Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 45)

И утром Евграф собирался куда-то, тщательно брился, под гимнастерку надевал рубаху, заматывал новые портянки. Фофочка этого уже не видела, была на работе. А Сенька в школу уходил позже из-за того, что учитель Ершов Аким Павлович заболел.

Не утерпев, Сенька спросил:

– А вы к Левинсону, что ли, Евграф Василич?

Левинсон был фотограф, в Каспле у него имелось фотоателье. Его раскулачили было, как и Косьму Цветочника и братьев Греков, как представителя деревенской буржуазии, охотно дававшего деньги в долг, но потом задумались. Земли у него не было, кроме той, на которой стоял его дом с крошечным палисадником. А батрачество не было доказано, так как в услужении у него были ребята, промывавшие ванночки, делавшие растворы и выполнявшие прочие лаборантские обязанности совершенно бесплатно, да еще готовые за эту возможность лицезреть чудо проявления изображения на бумаге платить какой-нибудь дополнительной работой. Правда, долго размышляли, не считается ли платой обучение фотоделу? Но кто-то из комиссии высказал соображение о художниках вообще, мол, тогда и живописцев надо кулачить? Петрова-Водкина, к примеру? Да и вообще, кто будет на документы карточки-то делать? И семейные портреты? Посчитали, что погорячились, и все Левинсону вернули, аппарат, ванночки и прочие вещи, изъятые в ночь. Поговаривали, что Фейгель сообщил своему родственнику в Смоленск, ну а тот уже нажал на кого нужно. Дюрга тогда смеялся: мол, как это еще не додумались медведя кулачить – эвон, в какой храмине-берлоге живет, сосет лапу да налогов не платит, ни гужналог, ни сельхозналог, ни самообложение. Он считал, что Левинсона спасла статья «Головокружение от успехов», в которой вождь, как нашкодивший кот, драпал, отрясая лапы от сметаны, только не сметана то была, а кровушка. И виновными за разорение и кровушку оказывались не в меру ретивые начальники-коммунисты на местах. Как будто до этого сам же он их и не подначивал, объявив ликвидацию кулачества как класса.

Евграф блеснул в его сторону очками, поправил их и ничего не ответил.

Так что Сенька убежал в школу, не зная, к чему эти сборы и что задумал Адмирал…

Узнал позже, уже вечером. Правда, еще днем заподозрил неладное. Евграфа дома не было. Варька его не видела. На привязи дурой ревела телка. Ее снова пучило, а помять рубец Евграф не помял. Сенька не умел это делать.

– Может, ты попробуешь? – спрашивал он Варьку.

Но та отмахивалась.

– Куда же подевался Адмирал?

– А что такое? – заинтересовалась Варька.

– Ну… брился, одевался как-то так… Куда-то явно намыливался.

– Слышь, Сень, а не подался ли в Демидов уже?

Сенька смотрел на сестру, размышляя.

– Не, такого не может быть.

– Почему? Они ж с мамкой так и не расписаны? Вот. Чего его тута держит? Руки в ноги да и…

– Эх ты, голова-мякина. Ноги в руки. Что он, цыганин-конокрад?

– Не цыганин, а может, и хуже.

– Как? Чего такое балакаешь?

– А такое. У нас сегодня рассказывали о землемерах-вредителях, а Евграф как раз землемер.

Сенька вспомнил подслушанный разговор матери с Евграфом и нахмурился.

– И чего они?

– Вредят нашему строю.

– Как?

Варька взмахнула руками.

– Ну по-всякому. Землю неправильно режут. Кулакам и полупомещикам больше, а бедняку меньше и хуже. Партия у них какая-то вредительская. Хотят немца позвать и разрушить наш строй, снова чтоб кулаки и помещики верховодили.

– А Дюрга-то правду баил: бабье вранье и на свинье не объедешь, – сказал Сенька.

– Чиво-о?! – всколыхнулась Варька.

– Того-о-о, – в тон ей ответил Сенька. – Какую еще тебе землю режет Адмирал? Он давно уже шкраб.

Варька не смутилась.

– Говорят, бывшего кулака не бывает. Кулак он всю жизнь такой. У него кулацкий лад здеся, – сказала Варька и постучала себя по лбу.

– А какой тебе Евграф кулак?

– Да все землемеры подкулачники!

– Ой, глянь-ка, Варвара варила, варила, да не выварила. Много ты их видала, землемеров! Закрой уж варежку совсем. Зашей.

– Сам зашей.

Так они препирались, гадали, выглядывали в окна. Сенька ходил поить телку.

А вечером пришла усталая и мрачная Фофочка. Ни Варька, ни Сенька ничего не приготовили, спирая эту обязанность друг на друга и все же надеясь, что вот-вот придет Евграф. Но тот так и не появился.

Фофочка опустилась на табуретку так и сидела, подперев кулаком щеку.

– Ма, – позвала ее Варька, – телку дует, все ревет… Евграф не мял ей… И конопляного масла я не нашла. А так бы дала.

Фофочка подняла совершенно черные глаза на нее и смотрела, кажется, плохо понимая или вообще не слыша сказанного. Платок сполз у нее на шею.

– Ма… – проговорила Варька, – я пойду дам масла… И картохи разогревать поставлю… Ай дождаться Евграфа?

Фофочка покачала головой.

– Не дождешься его теперь, – хрипло и как-то звучно сказала она. – Самим надо идтить.

– Куда, мам?

Она махнула рукой.

– К Савинкиным.

Сенька вздрогнул. Так на селе называли тюрьму. Ее устроили в кирпичном складе для кож, бывшего кожевенного завода братьев Савинкиных. Там были даже четыре просторные камеры с окнами, забранными решетками, с дубовыми дверями. Если в какой камере находился подследственный, то в бывшей конторе дежурил милиционер, Пантелеймон Лызлов или Егор Трофимов с винтовкой и наганом в кобуре. Глазастая проныра Лизка Заманиха снова узрела, как Пантелеймон и отводил Евграфа к Савинкиным.

И туда они и отправились уже в сумерках, положив в корзинку кастрюлю с горячей картошкой, бутыль молока, соли, хлеба и огурцов. Да еще коробку с самосадом и газету на самокрутки. Варька осталась дома. Поначалу Фофочка одна хотела идти, как-то так со значением глянув на сына, но тот, уловив этот взгляд, насупился и заявил, что пойдет тоже, и баста.

Шли, стараясь не попадаться на глаза селянам. Озирались, как воры на лай собак, мычанье коров во дворах, чьи-то голоса.

И уже на подходе к бывшему кожевенному заводу за шеренгой тополей столкнулись с пьяными мужиками, топтавшимися в обнимку. Услыхав шаги, один обернулся и воскликнул:

– На лайця и звер!

Это был белорус, лесник Королёнок, такая у него фамилия была. Вообще в Поречском уезде жило много белорусов, и в Каспле их было полно. Но то были обрусевшие вполне белорусы, речь их ничем не отличалась от русской, разве что звучнее слышны были «ч» и «ц». А уж лица, волосы, глаза – те же, что и у смоляков или рязанцев. Хотя – глаза, да, в глазах-то и мелькало временами некое другое выражение – то ли затаенной тоски, то ли меланхолии. Королёнок лишь недавно появился в Каспле, переехав откуда-то из Гомельщины, потому и говорил часто по-своему. Был он невысок, коренаст, лыс по верху, но щедро обросший по низу.

Он попытался отцепиться от своего товарища, но тот не пускал. Они то ли в драке сцепились, то ли в объятиях взаимопомощи.

Фофочка быстро поздоровалась, стараясь поскорее пройти.

– Стойця, грю. Тытуню… дайце.

– Нету у нас табаку, – отозвалась Фофочка.

– Эт… хто? – спросил второй, поднимая темное худое и длинное лошадиное лицо. – Хто, спрашиваю, здеся шляется?..

Это и был Лошак, колхозный конюх, на вид лядащий, а в деле семижильный, и особенно в драке. Если в клуб на вечорку заявлялся Лошак, да еще под хмельком, – жди большой бузы. Очень корявый и заносчивый был мужик, литовец Витас Урбонас, ну а на селе для всех – Витька Лошак.

– А ну!.. – рявкнул он и выпустил длинную очередь кондового мата.

– Ня дуры́! – попытался осадить его лесник.

Но Лошак вскидывал голову, мотал, будто гривой, сверкал белками глаз.

– Иди сюды!.. – орал он, маня Сеньку. – Дай закурить!

– Ма, – сказал Сенька, – может, чуть сыпанем им?

– Я те сыпану, – прошептала она и, схватив его за руку, дернула сильно.

– Куды?! Хто ты таков есть? А! Королёнок, лесное отродье, хто тама? – вопрошал он, качаясь из стороны в сторону, как древо под ураганным ветром.