Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 127)

Илья объяснил, зачем они пришли. Священник переводил глаза с лица Палена на лицо берлинца, потом хмуро глядел на Илью. Тот отметил, что трое из них – в очках, и невольно улыбнулся.

– Я думаю, – наконец молвил негромко священник, – эти скульптуры, независимо от времени создания, достойны находиться здесь.

– Разумеется, – согласился Пален. – Но мы хотели бы осмотреть их вместе с доктором Лангенбергом.

Священник сосредоточенно смотрел на него, потом на берлинца.

– Хорошо, – согласился он и попросил Смирягина проводить их на хоры.

– Как, – спросил удивленно Пален, – они до сих пор там? – Он обернулся к Илье: – Вы их не сняли?

– Зачем же понапрасну тревожить, – отозвался отец Николай. – Сперва надо точно определить, куда их надлежит пристроить. Но отыскать эти места на иконостасе чрезвычайно трудно.

– Beharrlichkeit überwindet alles, – сказал берлинец.

– Это пословица, – сказал Пален. – То есть как это? Ну, труд все перетрет.

– Упорство и труд все перетрут, – подсказал Илья.

Пален щелкнул пальцами.

– Именно!

– Es ist noch kein Meister vom Himmel gefallen, – снова подал голос берлинец.

– Да! – воскликнул Пален, смеясь. – Ни один мастер еще с неба не упал. То есть, по-русски говоря, не боги горшки обжигают. Так что, может, мы чем-то поможем.

Но отец Николай продолжал смотреть на них с сомнением. И под его взглядом они отправились на хоры. Поднимались долго и наконец оказались на самом верху. Глянули вниз. Там теплились у икон желтые звезды свечек, видны были небольшие фигурки людей. Илье вдруг захотелось прыгнуть. Не для того, чтобы разбиться о железные плиты пола, а воспарить. Он вдруг вспомнил одну крыничку бабы Марты про летающего попа.

Один поп в деревне был очень болезненный. Ел он плохо, спал плохо и ходил, как былинка, прозрачный почти был, бледный. С ним случались упадки, падал он на землю и лежал, одеревенев и разинув рот. По-хорошему надо бы его заменить, но кем? В ту лесную глухую деревеньку никто не хотел идти. Как-то брел мимо один странничек, завернул в церковь помолиться. Священник тот, отец Левит, так его звали в честь третьей книги Пятикнижия Моисея, позвал странника разделить хлебушек. И вот, когда они трапезничали, с отцом Левитом приключился упадок. Ну полежал он деревянной статуей с разинутым ртом в бороде, в себя пришел. Извинился пред странником, дескать, видишь, какая у меня пагуба. А тот ему и говорит, что, мол, то и не пагуба, а награда, олафа, по-старинному говоря. Тот: какая уж олафа-то… А ты не пробовал делать наоборот? Это странник ему. Как же это? А так. Падать падай, да только не вниз – а вверх. На воздух упади. Подивился отец Левит. Странник тот удалился. Прошло время. И вот однажды во время службы вдруг начал, как обычно перед упадком, отец Левит покрикивать, взвизгивать – сейчас бухнется. И пришел ему в ум совет того странника, калики перехожего, и он и бухнулся – да не на пол, а на воздух. Так и поднялся первый раз. В церковке в ту пору только сам и был да псаломщик. Обленился тот народец лесной в церковь ходить. Псаломщик, как увидел повиснувшего батюшку, так разрыдался в полный голос, на колени пал. А отец Левит над алтарем повисел-повисел, раскинув руки и разинув рот, деревянной статуей такой, и опустился. В себя пришел, ничего не помнит, а псаломщик рыдает и слова вымолвить не может. Потом успокоился и рассказал. Отец Левит испугался и запретил ему еще кому сказывать. Да псаломщик – решето. И уже к вечеру вся деревня знала. Так что на другую службу немного народу из любопытства пришло. И снова то же самое приключилось с отцом Левитом. Народ ахнул. Кто вон из церкви, кто на колени. Крестятся, молятся, плачут. А отец Левит так над алтарем и плывет, раскинувши длани и рот разинув, над цветами и свечами, иконами. И только огоньки свечек чуть колеблются.

И с тех пор народу на службах – не продыхнуть. Вразумился тот лесной житель, порешил церковь чинить, колокол разбитый поменять да и хату отцу Левиту новую построить всем миром. То и содеяли.

Но в городе начальники церковные прослышали про те дела с летающим попом. Что такое, понимаешь, а?! И прислали проверку. Проверяющий тот увидел упадок, да не поверил, обвинил батюшку Левита в прелести и соблазне и одной только видимой фантазии, которую он на очи зрителей наводит. Батюшка Левит попросил его еще обождать – до следующего одревеснения, как он называл это. И наказал хвататься за ноги. И вот, как то случилось, пал он на воздух, ну а проверяющий ухватился за ноги и тоже поднялся чуть, так, на вершок от пола.

Проверяющий тут же собрался и укатил прочь с докладом. Ну и поступило предписание батюшке собирать пожитки и отправляться на церковный суд в город. Да народ не пустил, заслонил дорогу, отобрал у батюшки лошадку. И тогда явилась рота солдат окорачивать деревню во главе с церковным тем проверяющим, как уж повелось на Руси: ряса с шинелью близнецы.

Ворвались в деревню, кинулись в хату батюшки Левита – нету. В церковь – и там нет его. Искали, искали – и не сыскали. Ни в саду, ни в бане. А только глядь: так он же на ветке липы тихонько себе сидит, и ветка та не гнется. Они сами одеревенели, рты пораззявили. Потом стали кричать, палками швыряться. Батюшка и грохнулся. Таким одеревеневшим его в город и свезли и больше не вернули.

Так и осиротела деревня. И только псаломщик Варфоломей кой-как жизнь в церкви поддерживал.

А как-то и отправился псаломщик в тот город, на базаре побывал, конечно, пирогов поел, квасу попил, а потом и в храм пошел. И бил там поклоны, молился. И этак глянул вверх: а под куполом, у столпа резного фигурка святого с раскинутыми дланями… вроде поющая, славящая Господа… А руки-то раскинуты и рот разинут – ну вылитый батюшка Левит.

Ишь куда воспарил – да там и остается.

Эту крыничку Илья сразу вспомнил, как только впервые поднимался сюда осматривать найденные скульптуры… Нет, не тогда. А вот когда узнал, что Давид псалмопевец был привезен из касплянской церкви в Смоленск. Он тогда подумал, а не про него ли баба Марта и рассказывала? Хотя Давид и не был похож на того Левита. Но, может быть, где-то здесь еще хранится и фигура поющего Давида с раскинутыми руками?

Немцы включили фонарики и светили на деревянные скульптуры, переговариваясь. И внезапно показались они Илье похожими на каких-то зверьков… Крыс. Он даже встряхнулся, сбрасывая морок. Нет, аккуратные, интеллигентные немцы. Не чувствовал он такого к ним отвращения, как Арсений. Вот русские полицейские – полицаи, хряпы эти уголовные, жадные, – отвращение вызывали.

Немцы, как понял Илья, обсуждали резьбу, выразительность фигур.

Пален обратился к Илье с вопросом:

– Герр Лангенберг говорит, что это нехарактерное явление, – полихромные скульптуры в православной церкви? Это традиция западной культуры, католицизма. Насколько он может судить, в соборе не так много фигурок – ангел под балкончиком, другой ангел… Сколько всего? Очень мало. Откуда же эти фигуры?

– Храмовой деревянной скульптурой славится у нас Пермский край, – отвечал Илья. – И Север. Церкви Архангельска, Костромы, Вологды… – Илья вдруг запнулся, поймав жадный взгляд берлинца.

Каждое из названий он сопровождал быстрым кивком и нетерпеливо взглядывал на Илью: еще, еще. Илье стало не по себе, будто он как анти-Сусанин и ведет за собой хищных, интеллигентных непрошенных гостей.

– Но можно с уверенностью сказать, что к нам это пришло из Польши, Литвы, Смоленск город пограничный.

Немцы снова занялись рассматриванием стоявших скульптур. И это было странно. Луч фонарика скользил по одеянию фигуры, высвечивал руки, потом лик, и казалось, что святой из-под прикрытых век тоже взирает на гостя. У этого святого не было левой ладони. А у ангела в золотой тунике одного крыла. У Иисуса не было рук.

Но почему это их так заботит, думал Илья. Может, они хотят их уничтожить? Как уничтожили они потомков тех, чей народ…

Додумать не дал Пален.

– Илья, эти скульптуры несомненно представляют большую ценность, – переводил он речь Лангенберга. – И держать их здесь недопустимо. Надо распорядиться, чтобы они были закрыты в каком-то надежном помещении на замок.

– Да кто сюда за ними полезет? – возразил Илья.

– Gewohnheit wird zur zweiten Natur, – сказал с улыбкой Лангенберг.

– Привычка вторая натура, – перевел Пален. – Почему у вас, русских, привычка оставлять все на потом? И вовремя не предпринимать меры?

– Des Faulen Werktag ist immer morgen, sein Ruhetag ist heute, – продолжал со смехом Лангенберг.

– У лентяя рабочий день всегда завтра, а выходной – сегодня, – переводил Пален. – Русские всегда живут завтрашним днем.

– Кто же тогда построил эти хоры, на которых мы стоим? – спросил Илья.

– Yeah, macht Sinn[36], – произнес Пален.

Он спохватился и перевел Лангенбергу реплику Ильи. Тот кивнул покровительственно.

Они еще походили по хорам, все разглядывая, и пошли вниз.

Там их снова встретил отец Николай. Лангенберг просил его подыскать помещение для скульптур и поместить их туда. Видя, что отцу Николаю совсем не по душе эти указания, он начал его успокаивать. Пален переводил:

– Для беспокойств нет никаких причин. Штаб Розенберга учрежден исключительно ради учета и сохранения национальных духовных богатств освобожденных территорий. Мы сохраняем, а не разоряем, как большевики. Разве вы не убедились, что между нами большая разница? Большевики, насколько мне известно, превратили этот храм в антирелигиозный музей с уродливыми восковыми фигурами и крикливой наглядной агитацией. Все церкви Смоленска были закрыты. Служение воспрещено. Священники казнены или отправлены в лагеря на лесоповалы. Разве не мы вернули вам свободу церковного служения?