Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 128)
Отец Николай кивнул.
– Да, это так.
Немцы ждали, что он скажет еще, но отец Николай помалкивал.
На лице Лангенберга появилось выражение неудовольствия, тогда как лицо Палена было спокойно и просто. Он уже кое-что уяснил для себя, прожив здесь год. Они переглянулись с Ильей.
Лангенберг снова заговорил. Пален начал переводить:
– Мы умеем ценить подлинное творчество. Россия Достоевского, Чехова, Чайковского и Репина вызывает наше уважение и восхищение. Один русский монах называл Россию Третьим Римом. И да, в этот Рим пришли орды варваров – большевиков с еврейским элементом. Они учинили здесь погром. И ведь он еще не прекратился! Но воля и железная рука Третьего Рейха повсеместно прекращает это.
Отец Николай отчужденно молчал. И его суровое лицо с немного монгольскими чертами раздражало Лангенберга все больше и больше.
– Oder siehst du das anders?[37] – резко спросил он.
Пален кашлянул в кулак и нехотя перевел. Отец Николай ответил:
– Все так. Но истинный христианин уже почти две тысячи лет не живет по закону талиона: око за око. А то, что произошло здесь совсем недавно, превышает и этот ветхий закон.
– Что вы имеете в виду? – тихо спросил Пален.
– То, что случилось в Вязовеньковском лесу, – сказал отец Николай.
Лангенберг потребовал перевода. Пален, снова кашлянув в кулак, перевел. Лангенберг начал уточнять. Пален отвечал.
Повисло молчание. Наконец Лангенберг сказал:
– Комиссара и еврея постигает печальная, но справедливая участь.
– Все колокола и деревянные скульптуры не стоят и одной человеческой жизни, – отвечал отец Николай твердо и спокойно.
И также прочно мерцали стекла его очков, как будто утрачивая свою хрупкость под действием слов.
Лангенберг рассмеялся, впрочем, не меняя злого выражения лица:
– Träne von Kind! Das ist von Dostojewski.
– Достоевский говорил про слезинку ребенка, – мрачно перевел Пален.
– «Nicht ist leichter, als einen Übeltäter zu brandmarken, nichts ist schwerer, als ihn zu verstehen», sagt Dostojewsky, – продолжал Лангенберг.
– Достоевский сказал, что нет ничего проще, чем осуждать тех, кто творит зло, и ничего труднее, чем понять их, – переводил Пален.
– Он еще не ведал механизации зла, – ответил отец Николай, – которая превышает всякую меру человеческого понимания.
– Moment… Was soll das heißen? – спросил Лангенберг, заметно бледнея.
– Что вы хотите сказать? – перевел Пален.
– Все, что следовало сказать, уже сказано, – отвечал отец Николай. – Механизированное зло предсказано в «Откровении».
Пален перевел.
Лангенберг усмехнулся и ответил. Пален перевел:
– Говорите спасибо, что я сотрудник штаба Розенберга, а не штаба Гудериана.
– А генерал-танкист сам был уже здесь, – отвечал отец Николай.
– Wo?[38] – спросил берлинец.
– Он приходил в собор, – отвечал отец Николай. – И все осматривал. И велел сторожу запирать собор.
Пален перевел сказанное отцом Николаем, а потом и ответ Лангенберга:
– А прилетел он к вам именно на бронированных крыльях! То есть очевидное зло, господин священник. Но в итоге было сотворено добро: открыт собор, ликвидировано надругательство над вашей верой в виде антирелигиозного музея. Разве не так?
– Так, – согласился отец Николай. – И не так.
Лангенберг коротко просмеялся.
– Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann[39].
– Вас, русских, не поймешь, – перевел Пален.
Отец Николай вздохнул, дотрагиваясь до креста на своей груди.
– Таков замысел о нас.
На этом разговор был окончен, и, распрощавшись, они вышли, побывали на площадке позади собора, оглядывая порушенный почерневший город, Днепр, стены с башнями, и, вернувшись через двор к длинной лестнице, начали спускаться.
Илья снова вел счет ступеням: «Одна, две… десять… двадцать… девяносто девять…»
Опять не совпадало, ступеней было меньше.
65
Арсений сказал, что чуть не подрался с Нечаевым, мастер между ними встал, но в следующий раз точно свернет набок его большую челюсть. Из-за чего? Он заговорил о своей Сибири, что, мол, Сибирь без России, Москвы, уже процветала бы, столько добра в земле, золото, а на земле – тайга без конца и без края. И Ермака он обозвал московским разбойником с большой дороги. Хотя Ермак-то разве москвич? Он казак с Дона или уральский. Говорил, что Москва вечно потрошит Сибирь, а что взамен? Каторжники да лагеря новые. И новые поборы. И сейчас, мол, кто спас Москву? Сибирские дивизии.
– Удивительно, – отвечал Илья, – что Япония, вступив в войну с Америкой, так и не объявила войну Сталину. Потому и смогли перебросить сюда сибиряков.
Арсений пил чай, сдвинув брови.
– Не знаю, Илья, – проговорил он, – сколько еще продержусь здесь. Надо уходить. Собрать харч какой-то… Достать бы пистолет да пару гранат.
Илья взъерошил волосы. Встряхнулся.
– Ну а у тебя что? – спросил Арсений, взглянув на него.
– Прибыл эксперт из Берлина от штаба Розенберга…
– И чего он? Чего ему нужно?
– В музее все осматривал, фотографировал. Потом сходили в собор, поднялись на хоры, смотрели деревянные скульптуры. Отец Николай с ним заспорил…
– О чем?
– Ну вообще… о роли немцев, о Достоевском, о зле… механизированном.
– О! Точно! – воскликнул Арсений, вскидывая руку с вытянутым указательным пальцем. – Молодец поп. Точное определение: механизированное зло.
– Как будто наше зло на телеге едет, – нехотя отозвался Илья. – Давно уже в Магадан стучат столыпинские вагоны, набитые зэками.
– Опять ты, Илья… начинаешь. Вот я познакомился с бухгалтером на электростанции. С Лукичом. Петр Лукич Самсонов, не знаешь такого?.. Он бывший губернский секретарь. И мы с ним в курилке разговорились. И знаешь, что он сказал? Что немцы опоздали. Теперь уже все будут за Россию стоять. Понял? Губернский секретарь. А ты хочешь быть святее папы римского. У него, кстати, орден Святого Станислава.
– Губернский секретарь? – переспросил Илья. – Это чин двенадцатого класса. А этот орден – низший среди орденов империи.
– Но выглядит этот секретарь, как целый губернатор. И очень разумно говорит.
– А мне… мне не нравится этот берлинский эксперт, – проговорил Илья, протягивая руку за сигаретами.
– А остальные, значит, по душе?
– Он так обхаживал Давида и Гедеона, – продолжал Илья, доставая из пачки сигарету. – Как бы не прихватил с собой в Берлин в качестве сувенира для Розенберга.
– Так унеси к этому… Вельзевулу.
– Хм, – откликнулся Илья, чиркая спичкой и прикуривая, пуская дым, – если бы так просто… Все уже под контролем Палена Хупеля.