Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 126)
– Он же вышел еще до войны.
– Так у них как заведено? Один раз отметился, значит, и по второму разу пойдешь. Оно ведь проще на старых дрожжах дело замешивать.
Арсений насупленно замолчал.
Перед мостом они распрощались, Арсений пошел прямо, за Днепр, а Илья налево, в музей.
Вечером они вернулись в дом за Вознесенским монастырем. Арсений был мрачен. Сели пить чай.
– Ну как тебя встретили? – поинтересовался Илья, разливая чай по кружкам.
– Нормально. Только сразу раскусили, что… какой я электрик?
– Кто?
– Мастер Тарасов. Но он сам из окруженцев, капитан, сапер. Обещал научить премудростям…
– Ну вот видишь.
– Инженер мне не понравился. Нечаев, Антон. Мордастый, с такой гривой. Заносчивый. Знаешь ты его?
– Видеть приходилось.
– Здоровый мужик, а сидит здесь… Хотя и Тарасов в щель забился. Да и ты сам, Илья. Черепки, конечно, тоже нужно спасать… Только пусть этим кто еще занимается, а? Зрение у тебя… Понятно. Но ложку ты видишь? А фашиста и видеть не надо отчетливо, услышал собачью речь – пали из автомата, пулемета, бей из пушки, дави на гашетки, швыряй гранату, бутылку с зажигательной смесью. Ну чего помалкиваешь? Илья?
Илья не отвечал, пил уныло чай. Потом закурил, подошел к окну, хотел отворить, но передумал, только немного форточку приоткрыл.
– Боишься, что ли, смерти? – продолжал говорить ему в спину Арсений. – Так кто ее не боится. А может… может, ты заговоренный. Бабой Мартой своей Берёстой? Может, мы все заговоренные. Я про это, кстати, не сейчас придумал. А еще там, в небесах… Когда рубишься с «мессером», летишь сквозь дождь свинцовый – и ничего, ни царапины. Ну морда побитая, нос там… это же не в счет. А так – ничего. И порой начинаешь соображать: не может же все так закончиться? Вот мы, ты да я, еще и Анька Перловица… – Он просмеялся. – Не любила, когда ее так называли. Ты Жемчужный, она Перловица… Неужели вы и есть друг для друга? А как же я? – Арсений покрутил головой. – Не удивляйся, война как-то заставляет на все смотреть проще. Быть честнее. Но ладно, ладно. Я о чем?.. Ага, про то, что, вот, плыли мы плыли – не доплыли, ехали-ехали – не доехали. И я даже летел-летел – не долетел до Вержавска. В двух шагах был. Полминуты, наверное, лёта… И город этот как будто заговоренный. И мы, значит, тоже. Понимаешь?
Илья в ответ сокрушенно вздохнул, кашлянул.
– Какой же вывод надо сделать? – спрашивал Арсений.
– Не знаю.
– По-моему, такой, что, значит, мы туда все-таки доберемся. Но для этого надо выйти. Выйти в дорогу. Слышишь ты, Илья? Жемчужный? А Давид с ангелами пусть себя сами спасают.
64
Пален Хупель зашел в церковь Иоанна Богослова утром не один. Его сопровождал худощавый блондин в темном костюме, с потертым кожаным портфелем. Хупель представил его как эксперта из Берлина Казимира Лангенберга. Он попросил Илью провести небольшую экскурсию по музею. Лангенберг говорил только по-немецки. У деревянных скульптур Давида и Гедеона они задержались. Берлинский гость был явно восхищен. Он цепко осматривал скульптуры. Просил объяснений. Илья рассказывал, что знал. Пален переводил. Берлинец взглянул на Илью с улыбкой и вопросом.
– Господин Лангенберг приветствует тебя, как земляка Давида псалмопевца, – перевел Пален. – И он хотел бы, конечно, побывать в твоей Каспле и посетить Казанскую церковь. Но сначала мы отправимся в собор. Надеюсь, Илья, ты будешь нас сопровождать.
Лангенберг достал из портфеля фотоаппарат. Он озирался. В церкви было все же темновато.
– Знаешь, Илья, нет ли здесь зеркала? – спросил Пален.
Илья обратился к Вельзевулу, тот посоветовал сходить к Ерофеичу. Вскоре Илья вернулся с большим круглым треснувшим зеркалом в пятнах.
Лангенберг попросил его встать у окна и, поймав солнечный свет, навести его на стену с иконами. Илья попытался, и это получилось.
– Oh, sie ist brillant![35] – восклицал Лангенберг.
Таким манером ему удалось сфотографировать несколько икон и скульптуры Давида и Гедеона.
– А тебе, Илья, кто больше по духу? – спросил Пален, кивая на Гедеона и Давида.
Все-таки странно было слушать эти речи на русском от образцово выглядевшего рыжеватого немца с тяжелой челюстью, в очках, тщательно выбритого, со взглядом пристальным и слегка ироничным.
– Ну конечно, земляк? – подсказал Пален.
Но Илья почему-то ответил:
– Гедеон.
И сам был озадачен своим ответом. Пален поднял брови, засмеялся.
– О, Илья, ты умеешь озадачить.
Он перевел свой вопрос и реплику и ответ Лангенбергу. Тот холодно и с любопытством взглянул на Илью. И сфотографировал его, стоящего у окна с круглым зеркалом.
Затем они пошли вдоль Днепра к собору, видневшемуся на горе. Пален что-то рассказывал Лангенбергу, иногда уточняя у Ильи те или иные подробности насчет крепости, собора, Немецкой слободы, по которой они и проходили и где в древности жили немецкие купцы, приходившие из Готланда и Риги по Западной Двине, Каспле и Днепру. Тут у них стояла и так называемая божница. Лангенберг иногда останавливался, чтобы сделать кадр. Над Днепром летали с криками чайки. Илье было как-то не по себе. Он с сомнением посматривал на этого умного худощавого эксперта, замечая, что он чем-то напоминает хищную птицу. Разговоры на этот счет у них бывали с Паленом, довольно откровенные. Пален Хупель уверял, что у штаба Розенберга только гуманные цели сохранения исторических ценностей, никто не собирается ничего похищать в России. А инцидент с зондерфюрером доктором Кайзером из «Пропаганды» был возмутительным недоразумением.
И вот сейчас Пален неожиданно заговорил вновь о том деле. Он сообщил Илье, что штабом Розенберга инициировано расследование о продаже музейного имущества доктором Кайзером и вскоре состоится суд, на котором будут давать показания Мушкетов и Меньшагин, возможно, вызовут и его, Илью.
Лангенберг, услышав имя Кайзера и Розенберга, тут же задал вопрос Палену. Пален отвечал. Глаза Лангенберга вспыхнули, губы покривились, и он заговорил отрывисто и сухо. Пален, выслушав, перевел Илье:
– Господин Лангенберг считает поступок доктора Кайзера возмутительным. Как я тебе уже говорил, Илья, господин доктор Лангенберг тоже утверждает, что все духовное богатство России принадлежит ей и только ей.
– Зачем же тогда увезли церковные архивы в Вильно? – спросил Илья, наводя стекла очков на лицо Палена.
Тот поправил свои очки, дотронулся до тяжелого подбородка. Обернулся к берлинцу и перевел вопрос Ильи. Лангенберг заговорил.
– Вопрос безопасности, герр Илья, – переводил Пален. – Музейные и иные ценности возможно перемещать только при наличии угрозы ради их сохранения. Зимой были налеты советских бомбардировщиков на Смоленск. Разрушены здания. То и дело здесь вспыхивают пожары…
– Обычно по вине солдат вермахта, – заметил Илья. – Они слишком беспечны и неосмотрительны, так разжигают печки, что огонь пышет из трубы. А случись пожар – еще и не дают пожарной команде подъехать и погасить огонь, стреляют вверх. Я сам был свидетелем такого пожара.
Пален перевел. Лангенберг внимательно посмотрел на Илью и что-то сказал.
– Господину Лангенбергу по сердцу твоя откровенная неуступчивость.
Илья досадливо сжал губы. Откровенную неуступчивость являл ему сейчас его друг детства Сенька Дерюжные Крылья. Вот бы кого им послушать.
Они поднимались к собору. Навстречу шли немецкие солдаты, за ними две бабы с мешками и малыми босыми чумазыми детьми в какой-то рванине. Илья покосился на них, сетуя в душе на эту встречу. А впрочем, пусть доктор Лангенберг сам видит не только древности Смоленска, но и его вопиющую бедность.
Возле лестницы, ведущей к собору, стояли и курили полицейские, те самые, что уже встречались Илье, когда он шел к дулагу сто двадцать шесть. Только без Алферчика. Алферчик вообще-то работал в следственном отделе и в тот раз, видимо, не возглавлял патруль, а шел кого-либо арестовывать или что-то проверять. Илья с удовольствием теперь наблюдал, как они побросали и попрятали сигареты, вытянулись и отсалютовали Палену Хупелю – тот, курносый, бритоголовый с золотым зубом, и второй, с бестрепетными глубоко сидящими глазами, и третий. Они обменялись взглядами. Илья слегка усмехнулся, понимая, впрочем, что шутки с этой братвой плохи. Но заряд, что он получал в разговорах с Арсением, не проходил даром, заставляя говорить и действовать не так, как раньше.
Но… как же иначе он действует? Ведет немцев к святыням смоленским.
Да они и сами уже знают путь. Черт.
Они поднимались по длинной лестнице. В романе Федора фон Эттингера «Башня Веселуха» указывается, что на этой лестнице сто одна ступенька. Илья считал. Получалось меньше на две. Или на сколько? Он всегда сбивался.
Они вошли в собор. Пален снял фуражку, пригладил волосы, глядя вверх. Казимир Лангенберг тоже смотрел вверх. Под купола уходил резной иконостас. С темных икон взирали пророки и святые.
В соборе горели свечи. Несколько женщин и старик в лаптях и пыльной одежде, в пиджачке с рваными рукавами, молились.
Илья сказал, что пойдет за священником. Но священник уже сам входил в собор, крестясь. Это был протоиерей Павел Смирягин. Узнав о причине прихода Ильи и Палена с берлинским гостем, он попросил обождать и ушел к настоятелю. Настоятель вскоре сам пожаловал, в простом черном одеянии, черной скуфейке с вышитым крестом, в очках, с редкими темными усами и маленькой бородкой, обрамляющей слегка монгольское лицо. Это был протоиерей Николай Шиловский, приехавший из Ржева, но вообще-то родившийся в Смоленске, в семье педагога и священника Успенского собора. Мушкетов рассказывал, что его отца осудили, когда он перешел на службу в Воронежскую область, за контрреволюционную агитацию, а именно за восхваление крестьянской жизни в Германии и умаление таковой в СССР. Но до этого и сына его, в тридцатом году осудили. Этими подробностями с Мушкетовым поделился Меньшагин, высказывавший предположение, что отца Николая Шиловского, скорее всего, расстреляли.